Терновник

Этот юноша словно терновая ветвь. Замкнутый, колючий, недоступный. Как ни пытайся приблизиться к нему — почувствуешь на руке легкий холодок, предупреждающий об опасности. Продолжишь — поранишься. Алые капли оставишь на ветви — это твой дар столь колючему и неприступному юноше. Все добровольно. Он улыбается с едкой горечью сарказма на изящных губах; на языке танцуют лезвия. Он никого к себе не подпускает и сам старается держаться на расстоянии, протяни руку — и он изогнется, словно дикая лиса, не даст к себе притронуться. Если чему близкие Цзян Чэна и научились — так это тому, что он всей душой ненавидит прикосновения. Вокруг него всегда обрастает толпа — Цзян Чэн весьма душевный собеседник — но он ни на ком не заостряет внимание. Скользит равнодушно-настороженным взглядом по лицам окружающих и помалкивает — или, как порой бывает — вставляет какую-то шуточку или колкий комментарий. Ведёт себя непринуждённо и открыто — но никогда не говорит лишнего. Цзян Чэн, на самом деле, та ещё колючка, и со временем мягкие люди, такие как Не Хуай Сан, начинают сторониться его. Не боятся — всё-таки Цзян Чэн никогда не казался им далёким божеством или небожителем — но сторонятся и стараются не перечить. Потому что знают, сверкнёшь искрой — взрывом разворотит всё вокруг. Да и любил Цзян Чэн весьма странно. Конечно, он ерепенился и, будь он волком, готов был топорщить жёсткую шерсть на загривке, если встречал неприятеля, но никогда не отвечал друзьям теплом и открытым проявлением привязанности. Если он падал и ему помогали встать — он откидывал чужую руку и вскакивал сам. Если ему предлагали помочь с диктантом — он злился и фыркал, как строптивая лошадь, и заслуженно получал плохую отметку; зато ни от кого не зависел и никому не был обязан. Казалось — пройди он по всему миру в гордом одиночестве — и не заметил бы. И, к несчастью, всё же один человек его понимал. Лань Си Чэнь был единственным заклинателем на всём белом свете, который мог считывать абсолютно любые эмоции с чужих лиц. Будь то высеченный из нефрита Лань Ван Цзи, будь то робкий Не Хуай Сан, будь то кто угодно — в их глазах мерцали звёзды, понятные лишь Лань Си Чэню. Люди для него были словно скорлупки — их души при одном только нефритовом взгляде покорно ложились в его руки. А душа Цзян Чэна — колючая, терновая. Такую больно держать в руках и гораздо больнее — понимать. Лань Си Чэнь видит, как Вань Инь начинает нервничать в его присутствии. Он старается разгладить складки на своих одеждах, затыкает рот Вэй Ину и кротким взглядом изучает собственные ноги. Не то чтобы он боялся взглянуть на безупречного Цзэ У Цзюня, но определённо избегал его. Даже с Лань Ван Цзи он вёл себя свободнее: мог поддержать светскую беседу, обсудить занятия или даже поинтересоваться чем-то из культуры ордена Гу Су Лань. А при Лань Си Чэне… А при Лань Си Чэне он как будто бы не может разомкнуть губ. Нефрит суетился — в чём причина такого спонтанного страха? При друзьях Вань Инь мог шипеть, как змея, колоться, ссориться, и никогда не скупился на эмоции и острое словцо. При адептах ордена Гу Су Лань он становился чуточку сдержаннее — ограничивался лишь колкими замечаниями и мечущим молнии взглядом. А при Лань Си Чэне — провинившийся ребёнок! Долго же они играли в эту странную игру. Лань Си Чэнь, как охотник, следовал за Вань Инем по пятам и всё думал, всё гадал — что же такого он сделал, что Цзян Чэн убегает от него, словно хитрая лисица? Да и сам Вань Инь хорош: стоит только Нефриту появиться — тут же исчезал, оставляя после себя шлейф из аромата отгремевшей бури. Охота продолжалась с несколько месяцев. Лань Си Чэнь увидел Вань Иня одного, наверное, впервые в своей жизни. Когда старший ученик ордена Юнь Мэн Цзян наконец-то отбыл домой после драки и скандала, Вань Инь вдруг стал покорнее и тише. Он уже не язвил всем подряд, не задирал нос и не ссорился ни с кем. Молча гулял, учился, тренировался — и всё в одиночестве, изредка перекликающимся с Не Хуай Саном. Да, оценки его улучшались — а вот лицо постепенно выцветало и теряло всякие краски. Он уже не исчезал при виде Цзэ У Цзюня, не замечал его любопытного взгляда и якобы случайно сказанных слов. Вань Инь устал. Тени от шелестящей над ним листвы ложатся на печальное лицо причудливым узором; в глазах леденели озера. Вань Инь серьёзен и тих, хотя и вновь необычайно взволнован. На нефритовом лице Лань Си Чэня теплится улыбка, за тенью которой пряталось смятение. — Молодой господин Цзян? — спокойно и радушно начинает Лань Си Чэнь, пряча руки в длинных рукавах. — Вас что-то беспокоит? В глазах обоих пенится стыдливая неловкость. — Да, — несколько дерзко отвечает Вань Инь, глядя на Нефрита с колючей печалью. — Пожалуйста, старший господин Лань, не могли бы Вы прояснить мне кое-что? — Разумеется, но что? — Даже когда Вэй У Сянь покинул Гу Су, Вы все еще так пристально наблюдаете за мной. Почему? Вы ждете от меня подлянки? Губы поджаты, руки — в кулаки. Рёбра дрожат от дикого сердцебиения, которое бросало пунцовую рябь на острые скулы подростка. Вань Инь смущается, но уступать не намерен. Упрямый, дерзкий, колючий. Уголки губ Лань Си Чэня невольно дёрнулись, словно бы он изо всех сил скрывал широкую родительскую улыбку. Что-то странное, непривычное зашевелилось в его груди, будто клубок сизых змей. Он слегка качнул головой. — Не подумайте ничего дурного, молодой господин Цзян. Приношу свои искренние извинения, если доставил Вам беспокойство. Это было грубо с моей стороны. Рдяные крапинки на скулах Цзян Чэна внезапно расцвели алыми маками. Он опустил взгляд и принялся сжимать и разжимать кулаки, пытаясь изо всех сил подавить волнение. — И всё же? — неуверенно спросил он. — В чём… В чём причина?.. Но Лань Си Чэнь всё так же улыбается — Вань Инь, в силу наивности и неопытности, совсем не видит, какая прячется буря за этой улыбкой. — Вы интересны мне, — с лёгкой дымкой дерзости роняет Лань Си Чэнь, пронзая сердце Цзян Чэна. — Извините, если это звучит слишком необдуманно, однако… Вы же сами хотели знать причину? Смотрит на Цзян Чэна — а тот едва ли не дымится от смущения. — Я всё понял, большое спасибо за ответ! — выпалил он скороговоркой и, неловко поклонившись, тут же поспешил в сторону библиотеки, то бледнея, то краснея. Лань Си Чэнь судорожно вздохнул. Работы здесь — непаханое поле.