Терновник

      Цзян Чэн никогда не слыл трусом, и потому признание Лань Си Чэня принял как очередную шутку строптивой судьбы. Он всё так же ходил на занятия, делал те же ошибки в диктанте, так же нарушал правила и распивал с другими адептами запрещённый в Гу Су алкоголь. И всё же, что-то странное было в его поведении — что-то отстранённое, чужое, как будто бы мыслями Цзян Чэн витал где-то за облаками. — Уж не влюбился ли? — шутливо улыбнулся Не Хуай Сан, пряча ехидное лицо за расписанным веером. В янтарных глазах блестели чертята, предвкушающие ворох заготовленных заранее шуток о несчастном возлюбленном.       Солнце сияло высоко в небесах и стелилось по речной воде сверкающей пылью, от которой даже болело в глазах. Воздух в Цай И — речной, свежий и всегда холодный, прямо как в родном Юнь Мэне. Конечно, сперва Цзян Чэн не хотел потакать праздному Не Хуай Сану, который предложил в свой единственный выходной сбежать в Цай И за локвой, мороженым и вином, но, трижды подумав, всё же согласился, надеясь найти в знакомом воздухе толику успокоения. — Это в кого же? — с показательным равнодушием ответил Цзян Чэн, даже не вздрогнув. — У меня нет времени даже на то, чтобы купить новые сапоги, какие уж там девушки? Старик Ци Жэнь совсем озверел.       Лёгкий взмах бамбукового шеста, и на водном зеркале плывёт лёгкая рябь, словно сомнение. Не Хуай Сан прищурился, изучая ехидным лисьим взглядом каменное лицо Цзян Чэна. — Большую часть времени мы проводим в Облачных Глубинах, это верно. Но вдруг тебе приглянулся кто-то из ордена Лань, Цзян-сюн? — Ах ты!.. — моментально вспыхнул Цзян Чэн, ударив веслом совсем рядом с Не Хуай Саном и тем самым окатив его холодной водой. — Нашёлся тут второй господин Вэй, гляди-ка! И как тебе такие глупости в голову лезут?! — Тише, тише, Цзян-сюн! Лишь неудачная шутка, лишь неудачная шутка! — заливаясь смехом, принялся оправдываться Не Хуай Сан, размахивая своим веером. — Но всё-таки, давай поговорим об этом. Вот, например, Цзы Сюань-сюн уже помолвлен, хотя он не намного-то старше нас. — Конечно, помолвлен. Он ведь жемчужина на ладони, у таких как он вся жизнь по минутам расписана. Нам в этом плане повезло гораздо больше: мы вольны выбирать. — А какую бы ты хотел? — полюбопытствовал Не Хуай Сан, всё сильнее и сильнее увлекаясь беседой. — Такую же сильную и прекрасную воительницу, как твоя матушка?       Цзян Чэн, представив такое развитие событий, тут же залился смехом. Сразу перед глазами вспыхнула свадьба, окончившаяся массовой дракой: нет, ещё одной хозяйки-воительницы Пристань Лотоса точно не выдержит. — Нет, не такую. Я хотел бы в жёны тихую и скромную девушку. Но, конечно, самое главное — чтобы она была хорошей и не расточительной хозяйкой и хорошо относилась к моей семье. Ну, а ты? Не Хуай Сан недоуменно уставился на него, словно гадая, почему выбор Цзян-сюна выпал на такой типаж девушек. — Нет, постой! — воскликнул он, чуть качнув лодку. — Как так? Мне кажется, тебе бы очень подошла золотая серединка между этими двумя характерами. Чтобы была знатной и талантливой, но тихой и доброй. Тогда, наверное, вы бы постоянно ругались, но выпускали таким образом пар. Да, думаю, вот такой союз был бы нерушим. — Не хочу ссориться с женой, — с тенью грусти вздохнул Цзян Чэн, глядя на своё отражение в мерцающей воде. Он мягко начал причаливать к берегу. — Вот поэтому и хочу себе мягкую, чтобы она хранила семейный очаг и не дала вспыхнуть бессмысленному скандалу. — Понимаю. А вот я хотел бы себе такую же, как и я, — широко улыбнулся Не Хуай Сан, прикрыв янтарные глаза. — Такую же смешинку, которая бы была мастерицей на все руки. Рядом с такой и воевать с другими орденами не захочется — сиди себе, пей заваренный ею чай да читай вслух какую-нибудь книжку. А рядом канарейки поют, да детишки играют, и нет ни злобного брата с саблей наперевес, ни старика Ци Жэня с ферулой! Да уж, ради такого стоит жениться! Не Хуай Сан рассмеялся — звонко, словно бьющий из земли ключ; Цзян Чэн позволил себе оттенённую грустью улыбку. Они сошли на берег. — О, кстати, — вдруг очухался Не Хуай Сан, дотронувшись до рукава Цзян Чэна. — Цзян-сюн, я совсем забыл тебе рассказать! — Что? На лице Цзян Чэна мелькнуло беспокойство, а в глазах Не Хуай Сана — искорки вины. — Сегодня утром, идя к воротам Облачных Глубин, я встретился с братом Си Чэнем. Он спросил, куда я направляюсь в такую рань в свой единственный выходной. Я и ответил, что иду с тобой в Цай И за мороженым и локвой. От лица Цзян Чэна мигом отхлынула вся кровь. — И-и что дальше? — спросил он, запнувшись от волнения. — Я думал, он меня отчитает, но нет: брат Си Чэнь только попросил купить и ему корзинку. Цзян Чэн с подавленным стоном выдохнул. И чего Лань Си Чэню всё неймётся?!       Тем не менее, ему было трудно переключиться с темы невест на Лань Си Чэня. Не Хуай Сан заставил его задуматься о том, какой же всё-таки семейной жизни ему хотелось. Он вращал в голове разные варианты: начиная ежедневными скандалами, которые сотрясали бы Пристань Лотоса и заканчивая тихим, абсолютно противоположным умиротворением и молчаливым счастьем.       Цзян Чэну было неведомо семейное счастье. Детство его было радостным и наполненным приключениями; он был в меру баловным, в меру послушным. Родители его любили — каждый по своему — но это не мешало ему чувствовать ту ядовитую атмосферу, которая пронизывала обеденный зал за ежедневной трапезой. Казалось, лишь мгновение отделяло их от очередного громкого скандала, который закончился бы слезами или родителей, или детей. Такие конфликты никогда не были шуточными или «выпускающими пар», как выразился Не Хуай Сан. Это были настоящие трагедии, случающиеся если не каждый день, то каждую неделю — точно.       Цзян Чэн безумно любил свою мать и искренне ей восхищался, но ни за что не женился бы на похожей на неё женщине. Боялся такого же несчастливого брака, как и у родителей, боялся за бедных детей, которые будут, подобно ему, расти в этой душной смертельной атмосфере. Он боялся, что, став главой ордена, он не сможет уделять должного внимания своим детям и оставит их наедине с властной, требовательной матушкой, которая омрачит их детство. Он не хотел повторять судьбу родителей и, право, лучше уж не жениться вообще, чем быть таким же отцом, как Цзян Фэн Мянь. Задорное настроение постепенно разрушалась.       Девушка за прилавком, поставив перед ним три корзинки свежей локвы, даже попыталась его рассмешить, назвав «старшим братцем», однако Цзян Чэн, слишком уж увлёкшись своими мыслями, даже не обратил на это никакого внимания. Девушка тут же насупилась, как будто оскорблённая таким холодным равнодушием, но вовремя подоспевший Не Хуай Сан извинился, ответил ей комплиментом и, всунув две корзины в руки Цзян Чэну, схватил третью и поспешил увести рассеянного друга. — Точно влюбился! — простонал Не Хуай Сан. — Может, я сам отнесу локву брату Си Чэню? А то ты же на пороге споткнёшься! Цзян-сюн? Цзян-сюн! Он несильно ударил его по лбу сложенным веером, выводя из транса. Очнувшийся Цзян Чэн виновато замотал головой, прогоняя мысли, и извинился: — Прости, мне никак не привыкнуть к этому воздуху, — нелепо оправдался Цзян Чэн. — Нет, я уже слишком долго считаю ворон. Я отнесу локву. — Как знаешь. Только не упади перед ним на пороге.

***

      Стучится совсем неуверенно, даже тихо. Возможно, он думал, что если Лань Си Чэнь не услышит его стука, то совесть Цзян Чэна будет чиста, и он в полном воодушевлении сможет отправиться в свою комнату. Локву поделит с товарищами — или передаст Лань Ван Цзи, чтобы тот отдал её своему внимательному брату. Цзян Чэн по жизни был ужасно невезучим человеком, так что, услышав лёгкие шелестящие шажки за дверью, он даже не особо-то и удивился. Он встречается с Лань Си Чэнем и ароматным облаком мятного запаха, насквозь пропитавшим его белоснежные одежды. Нефрит неловко улыбается, радушно склоняет голову и отходит, пропуская Цзян Чэна в свои покои. Тот упрямится. — Старший господин Лань, Не Хуай Сан передал мне, что Вы хотели бы отведать локвы. Держите, тут самые спелые, — словно удерживая Лань Си Чэня на расстоянии, он протянул ему доверху набитую фруктами корзинку. Глядел упрямо, хоть и смущённо.       Но Лань Си Чэнь уже встречался с такими терновыми ветвями. Взять хотя бы Лань Ван Цзи — абсолютно такой же колючий, такой же холодный, разве что более требователен к себе и умеет подавлять свои вспышки гнева. Цзян Чэн немного другой. Он старается соответствовать правилам и натянуть на себя маску благопристойного юноши, но за ней — Лань Си Чэнь хорошо это видел — ревела настоящая буря, закипала молодая жизнь и бушевал необузданный нрав и талант. Цзян Чэн был необъезженной лошадью — волевой, дикой и сильной, вбивающей копыта в рыхлую, податливую землю. Неукротимый, живой. — Прошу, — ласково взмолился Нефрит, с немым восхищением глядя на Цзян Чэна. — Конечно, я не смею Вас задерживать в Ваш единственный выходной, но всё же… Не уделите мне пару минут? Пойдёмте, отведаем чаю. Цзян Чэн согласился — к своему собственному удивлению.       Внутри приятно пахло свежей мятой и, лишь совсем немного, мягким сандаловым деревом. По телу Цзян Чэна приятными мурашками растеклась сладкая нега — ему хотелось, чтобы этот внеземной запах впитался в его одежды и всюду следовал за ним, словно фантомное объятие. Воспалённые нервы тут же успокоились, и в голове вдруг стало мягко и немного пусто.       Цзян Чэн увидел две пиалы и чайник, но почему-то совсем не подумал о том, что Лань Си Чэнь кого-то ждал. Все мысли растворились в голове, обернувшись сонливостью, и хотелось лишь одного — выдохнуть всю усталость, скопившуюся за долгие месяцы переживаний, уткнуться в мягкую подушку или шерсть верного пса и отдохнуть. Отдохнуть, как не отдыхал никогда в жизни, но стоило ему лишь подумать об этом — сердце больно кольнули давно позабытые слова матери. «Никакого прогресса». Конечно. Никакого прогресса — никакого отдыха. Даже смешно. Не заслужил. Ничего не заслужил. — Поставьте корзину на стол. Можете отведать, если хотите. Я слышал, локва в этом году уродилась на славу. — Спасибо, но… — он голодным взглядом скользнул по спелым рыжеватым фруктам и поспешно отвернулся. — Пожалуй, откажусь. Лань Си Чэнь разлил по пиалам чай, смутно пахнущий травами и розовыми лепестками. — Даже учитель Лань Ци Жэнь считает, что Вы, молодой господин Цзян, очень стараетесь и слишком строги к себе. Ведь Вы не адепт ордена Гу Су Лань, нет нужды так изнурять себя. Вы заслужили отдых. Цзян Чэн постепенно начал розоветь, грея вечно холодные руки о горячую фарфоровую пиалу. — Вы слишком добры и мягки. Моя… Мои родители никогда не простят меня, если я буду праздно прогуливать уроки. — Неужели глава ордена Цзян так строг к Вам? Это несправедливо. Губы Цзян Чэна тут же дёрнулись в предательски горькой ухмылке, которую он поспешил спрятать за горячим травяным чаем, который огненным цветком распустился в груди. — В нашем ордене гораздо большее внимание уделяется физической развитости, нежели умственной. В Облачных Глубинах всегда царит мягкий прохладный туман, а над Пристанью Лотоса всегда светит горячее беспощадное солнце, что только ухудшает участь тех, кто занимается на поле для тренировок.Это сложно объяснить. — Я понимаю, — мягко и участливо улыбнулся Лань Си Чэнь, пригубив напиток. — Однако, насколько мне известно, именно госпожа Юй Цзы Юань настояла на том, чтобы Вы и первый ученик ордена Юнь Мэн Цзян отправились на обучение в Облачные Глубины. В чём причина? — Она считает, что нам следует расширить культурный кругозор. Опробовать на себе методику учителя Лань Ци Жэня, прикипеть душой к трём тысячам правил. Возможно, сразу после свадьбы моей сестры и Цзинь Цзы Сюаня мы отправимся в Башню Кои, но кто знает?       И Цзян Чэн говорил, говорил, говорил… Он и сам не заметил, как внимательный к деталям и интонациям Лань Си Чэнь разговорил его, по-детски интересуясь всем: его отношением ко всему происходящему, любовью к собакам и братской дружбой с Вэй У Сянем. Спустя какое-то время, к удивлению обоих, Лань Си Чэнь тоже принялся рассказывать смешные истории из хроник ордена Гу Су Лань, напрочь опровергая стереотип о благонравии всех воспитанников Облачных Глубин. Беседа текла спокойно и размеренно, но иногда Цзян Чэн, впервые общаясь со столь понимающим и приятным собеседником, срывался на необузданные, живые эмоции: тогда слова его вспыхивали кострами, когда он говорил о пережитых драках и ненависти к бесчестным, наглым людям вроде второго сына Вэнь Жо Ханя, Вэнь Чжао; слова его текли, словно журчащий ручей, когда он говорил о любви к своей мягкой и бесконечно доброй сестре.       Солнце клонилось к закату. Чая уже не осталось, зато чувств — с остатком. Казалось, изучая Цзян Чэна, Лань Си Чэнь словно заметил какую-то старую рану, какую-то ниточку или осколок и, как только выдалась такая возможность, он сорвал её, полностью раскрепощая беспокойного подростка. Словно помог распахнуть ему объятия, которых он так боялся; словно помог ему расцвести после долгой зимы.       Цзян Чэну до слёз не хотелось уходить, но понимал, что надо. Он впервые за долгое время смог выговориться, расплескаться в чувствах и скинуть с души всё то, что так долго тревожило его — Лань Си Чэню просто не повезло, что он так не вовремя оказался рядом. Уходя в сумерках, Цзян Чэн не переставал кланяться и благодарить его за такую душевную беседу и радушный приём; удовольствие разукрасило его щёки пунцовыми листьями. Казалось, что за спиной расправляются пыльные крылья.