Похождения Селины

Монастырь был богатым и управлялся великолепно, это Йенс увидел сразу. Он знал, что цистерцианцы — особый орден: основное внимание уделялось у них труду и аскезе, а вот богатого убранства церкви, обычного для бенедиктинцев или кармелитов, не было и в помине. Однако владения обители простирались насколько видел глаз — поля, пастбища, ладные хозяйственные постройки, собственная пивоварня… Работы с лихвой хватало и для братьев, и для мирян. Прибывшим предложили перекусить в трапезной. Молодой новиций громадного роста принес еду и пиво. Йенс разговорился с ним, пока его спутники степенно поглощали знаменитое маульброннское изобретение — маульташен, кусочки перетертого с травами мяса, искусно завернутые в тончайшие лепешки, и так сваренные. — А что, строгие тут порядки? Как живется в новициях? — Порядки как порядки, я-то при кухне, — солидно отвечал новый знакомец. — И еды навалом, и молиться слишком много не заставляют: готовить-то надо кому-то, пока братья работают да в соборе стоят. Просись к нам, не прогадаешь! Я замолвлю за тебя словечко перед братом Ансельмом. — А кто это? Аббат? — Скажешь тоже! Аббат наш — его преподобие Йоханнес восьмой, Энтенфус фон Унтеровисхайм, но до него нам как до Господа Бога. Брат Ансельм наш ключник. Но он не любит, когда его так называют, предпочитает, чтоб говорили — брат эконом. Он тут всем распоряжается и тебя определит, уж будь спокоен. Но судьба все определила иначе. Новый друг Йенса, Миха — новиций Михаэль — и правда попросил за него, а только лучше б не просил. Брат Ансельм, низенький и толстый, как бочонок, свирепо рявкнул: — Еще чего не хватало! Мало мне того, что ты жрешь, словно бык, утроба твоя ненасытная, ты еще и приятелей своих тащишь на кухню! Совсем разорить хочешь святую обитель? Йенс сжался под липким взглядом маленьких черных глазок. Ключник подошел ближе и взял мальчика за подбородок. Глазки замаслились. — Будешь убирать в кельях, отрок. Работы в поле ты не выдержишь, уж больно хрупок. Мне будешь помогать… по хозяйству. Простодушный Йенс, возможно, ничего бы не заподозрил, но Селине этот взгляд был слишком хорошо знаком. Она внутренне взмолилась о спасении и — надо же — Господь внял ее мольбе! Дверь распахнулась, и в келью ключника ввалился высокий красивый старик в длинной шуршащей мантии. Еще с порога он закричал возмущенно: — Я непременно пожалуюсь господину аббату на это пренебрежение, брат Ансельм! Сколько раз я просил вас дать мне помощника! Вы просто вынуждаете меня доложить его преподобию, что из-за отсутствия необходимых условий я сворачиваю свои эксперименты и уезжаю в Бамберг! Взгляд ключника стал кислым. — Что же вы хотите сейчас, уважаемый доктор? — произнес он, будто цедя яд. — Да хоть бы вот этого! — И посетитель в странной одежде указал на Йенса. — Без помощника я не справляюсь, а у мальчишки смышленый вид. — Забирайте, Господь с вами, — опустив глаза, неохотно отвечал брат эконом, а у Селины отлегло от сердца. Взгляд у старика был живой, веселый, в нем не было и тени той страшной липкости, что так насторожила ее в тоне и повадке ключника. Невысокий и щуплый Йенс едва поспевал за длинноногим стариком, стремительно шагавшим через монастырский двор в своей развевающейся мантии. — Я — Иоанн Георг Фауст, мой мальчик, — говорил тот, ни на миг не замедляя хода. Зато спутник его встал как вкопанный. — Тот самый?! — Молва о великом чернокнижнике и колдуне дошла до самых отдаленных уголков белого света. Но встретить его здесь, в божьей обители?! — Ну да, тот самый, — Доктор, довольный своей славой, оглянулся и приосанился. — Но вы же слуга… — юноша не смел произнести имя нечистого в столь святом месте. — Какая чепуха! — закатил глаза колдун. — Мои враги, в тщетном стремлении превзойти меня в учености, придумали, в бесконечной злобе своей, эту сплетню. Я философ… — Йенс, — подсказал богобоязненный отрок. — …Йенс, и ученый, а вовсе не маг, коим ты меня почитаешь. Они пришли в покои философа, и глаза юноши разбежались: сколько книг, какие необычные предметы — диковинные сосуды самых разных форм, причудливые инструменты, назначение которых было Йенсу неведомо, пучки трав и чучела животных, да не простых зверей, а невероятных, удивительных химер, вроде совы с лисьей головой. В углу на огне кипело какое-то зелье коричневого цвета, издававшее отвратительное зловоние. Так и началась у Йенса новая жизнь, в качестве слуги знаменитого доктора. Обязанности были несложные: убирать за стариком, стирать его белье, приносить из трапезной еду и относить обратно пустую посуду, мыть колбы и реторты, собирать травы, потребные ученому для его работы, да растирать в ступке всевозможные снадобья, ибо доктор в свободное от опытов время пользовал от разных хворей всю монастырскую братию, а также окрестных мирян — но тех за особую плату, разумеется. Монастырю принадлежало двадцать шесть сел в округе, так что деньги и другие подношения у Фауста не переводились. Доктор нашел в юноше живой и пытливый ум, который был дополнен такой жаждой знаний, что философ нарадоваться не мог на ученика. Очень быстро научившись читать и писать, Йенс залпом проглатывал его книги одну за другой — труды Платона и Аристотеля были усвоены им так же быстро, как менее полезные сочинения о рыцарских подвигах и любовных похождениях. Только алхимические фолианты вызывали у Йенса зевоту — к некоторому разочарованию учителя, великие таинства превращений одних веществ в другие не находили отклика в душе паренька. А между тем, именно эти превращения, а точнее, одно из них — превращение неблагородных металлов в золото — и было причиной пребывания знаменитого ученого в Маульбронне. И терпение аббата, которому он опрометчиво пообещал в буквальном смысле золотые горы, медленно, но верно начинало истощаться. Учитель не скрывал от ученика своих забот: — Ах, Йенс, до чего жаль, что алчность здешнего аббата заставляет меня тратить столь много времени и усилий на поиски метода получения золота — при том, что я в шаге от открытия тайны вечной жизни! «Отчего бы Господу, в его безграничной мудрости, вместо вечной жизни не даровать тебе свойство не гадить?» — малодушно думал на это его слуга, опорожняя ночной горшок великого ученого. Итак, Йенс оказался весьма способным учеником, что доставляло доктору Фаусту истинную радость: уже через год мальчишка вовсю читал, сносно писал не только на родном языке, но и на латыни, а живость его ума иногда ставила воспитателя в тупик. Кроме того, ученый показал ему целебные травы от разных хворей — и паренек учился готовить из них снадобья. Учитель не знал, что вместе с лекарственными травами его ученик собирает и другие, из которых делает и запасает краски для лица, — и только удивлялся, отчего жир и воск расходуются быстрее, чем предполагалось. С собирания трав все и началось. Собственно, травы собирал Йенс, а его приятель Миха собирал грибы для кухни. Они подружились с той самой первой встречи в трапезной. Громадный поваренок и щуплый помощник доктора неизменно старались стоять рядом во время молитв и умудрялись перешептываться под грозным взглядом настоятеля. Любую свободную минутку они проводили вместе: монахи постоянно видели, как Миха потчует приятеля остатками обеда, или как Йенс терпеливо помогает менее одаренному другу разбирать латинский текст. Ибо все новиции посещали занятия в знаменитой библиотеке монастыря — но если Миха делал это неохотно, то Йенса тянуло к книгам, как медведя на мед. И были эти глотки свободы, когда им разрешали выходить за пределы монастырской ограды, в лес или в луга.

***

В тот солнечный летний день, набрав нужных трав и грибов, они по обыкновению болтали, валяясь на зеленой поляне в лесу. — Если б не матушка, — в который раз жаловался великан, — и духу моего не было бы посреди этой скучищи. Для Михи пребывание в монастыре было трагедией — он вырос на море, его дядя был капером, и парень больше всего на свете хотел грабить вместе с ним ганзейские корабли. Но мать, оплакивавшая отца Михи, который сложил голову на этом опасном промысле, взяла с сына клятву, что он по крайней мере три года пробудет в самом дальнем монастыре. Она надеялась, что вдали от соблазнов парень образумится, а там, глядишь, Господь и постучится наконец в его мятежную душу… и спасет сыночка от виселицы, которая рано или поздно заканчивала жизни почти всех пиратов. А Миха напропалую бредил легендарным земляком, Клаусом Штёртебеккером, и мечтал о славе Виталийских братьев, наводивших страх на все ганзейские города. — Ага, ты был бы в море, — откликнулся Йенс, зная, что последует потом. — А скажи, ведь морскому делу тоже надо учиться… ты, наверное, сперва поступишь в юнги? Миха прыснул. — Ну уж нет, друг мой, ну уж нет. — И увидев непонимание в глазах приятеля, спросил: — Ты что, не знаешь, для чего на корабль берут юнгу? — Ну, как ученика… — Чего там учиться? Любой взрослый научится всему за месяц плавания, поверь мне. — Зачем же тогда? — Н-у-у… Женщин ведь нельзя брать на борт, дурная примета. — Ну и...? — Ну и вот… ох, Йенс, ты еще такой ребенок! — И Миха сказал все как есть. — Не может быть! — Очень даже может! — Фу-у-у… А как же они...? Миха опять рассказал все как есть. — Вот это да! Теперь я кое-что понимаю про эти слухи… ну, насчет брата ключника. — Да, брат Ансельм любит приблизить к себе молоденьких монашков или конверзов из деревни — тех, что посмазливее. Он и на тебя заглядывается, знаешь? — А что будет через год, который тебе остался? — Как что — только меня тут и видели! Слова, данного матушке, я нарушить не могу, это разобьет ей сердце. Но уж больше трех лет я здесь гнить не стану — ни дня! — А мне… мне можно с тобой, в море? — Селина старалась не вспоминать тот случай, когда она впервые услышала о море, но время от времени он невольно приходил ей на ум. Миха критически оглядел своего друга и расхохотался. — Вот тебе точно предложили бы идти на корабль юнгой! — Ах ты свинья! — Йенс бросил в него пучком травы. — Дааа, ты у нас такой бе-е-е-е-е-еленький, такой не-е-ежненький, — продолжал издеваться гигант. — И ручки тоненькие, и шейка, будто у девицы! Будь уверен, каждому захочется подойти к тебе сзади! И он шутливо пихнул приятеля. Тот взвизгнул и ответил на тычок. Завязалась драка, которая, впрочем, быстро закончилась из-за очевидного неравенства сторон: Миха оказался сверху, прижимая тщедушного Йенса к земле и навалившись на него всем телом. Ладонь его вдруг наткнулась на грудь Селины… Все пропало, подумала она обреченно. Не веря себе, парень удостоверился еще раз. Потом отдернул руку, будто ошпаренный, и тут же сел на траву, красный, как рак. — Ты что… баба? — враз охрипшим голосом спросил Миха — о том, что уже и так было очевидно. — Ну да, — подтвердила Селина, пытаясь унять колотящееся от страха сердце. — И если ты донесешь на меня, мне конец. Он молчал. — Среди цистерцианцев уже была женщина-монах, святая Хильдегунд из монастыря Шенау. Но то, что она женщина, обнаружили только после ее смерти. Меня, как ты понимаешь, не объявят святой. Меня четвертуют или сожгут за deformes habitus, непотребное одеяние. Ибо «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом, Богом твоим, всякий, делающий сие», говорится в Писании.* А слышал про Орлеанскую деву? Ее сожгли за мужское платье, а ведь она спасла их короля… — Селина жалобно посмотрела на приятеля глазами Жанны, Орлеанской девы. Она читала о Жанне у Симфорьена Шампье, чей труд о лечении флегмоны высоко ценил доктор Фауст. Селина же была в восторге от другого сочинения мыслителя — «Корабль благочестивых дам» — из которого она и почерпнула сведения о французской героине. — Да не собираюсь я на тебя доносить… — раздосадованно отмахнулся Миха. — Но как ты мог… могла… столько времени обманывать меня?! Я же твой друг! Ну и идиот я, что верил тебе! — Ну, не дуйся, ну, Миха! — она робко дотронулась до его плеча. Но он отшатнулся от нее, как от прокаженной. С тех пор все между ними пошло вкривь и вкось. Куда только делась былая легкость и непосредственность их дружбы! Говоря с ней, он косил глазами куда-то в сторону, словно боясь взглянуть на нее. Сидя рядом с ней в библиотеке, отодвигался на самый край лавки, так, чтобы даже их рясы не соприкасались. А на общей молитве становился в другой угол собора. А она, как назло, стала думать о нем гораздо больше, чем раньше, когда они все время были вместе, и их дружба еще не была омрачена ее тайной. Она украдкой смотрела на его мощную шею над капюшоном рясы, отчего-то душно краснела и ловила себя на том, что уже полчаса читает одну и ту же страницу. Вертясь на узком ложе в своем чуланчике перед покоями доктора, долго не могла заснуть, представляя его сильные руки, когда он, закатав рукава, месил тесто в монастырской кухне… Мысли эти были вовсе не похожи на ее мечты о Парисе. Тогда она воображала себе, как прекрасный Парис встает на одно колено и признается ей в любви. Как они, нарядно одетые, идут по улице, и все горожанки завидуют ей, все говорят — до чего же пригожая пара! Как они сидят в милой уютной комнате, окруженные кучей красивых детей. Размышления же о Михе были совсем иного свойства. Думая о нем, она скорее уносилась мыслями в ту ночь на постоялом дворе: то видела Миху на месте черного рыцаря, то Бойнга на месте Михи… и это были такие картины, которым совсем не место в голове благонравной девицы, и уж тем более — в монашеской келье. Да ведь я уже не девица, сокрушенно подумала она, и тело ее вновь скрутило это неясное томление, которое все последнее время преследовало ее. И потом, она просто скучала по Михе: по их разговорам, шуточкам, дружеским подтруниваниям… по крайней мере, так она объясняла это самой себе. И когда она наконец решилась прямо и откровенно обсудить с ним все это дело, она ничего такого не хотела. Ну почти. — Останься на минутку в библиотеке после занятий, — шепнула она ему, пока брат Рогир нудно растолковывал одно сложное место в Священном Писании. Миха кивнул и уткнулся в книгу. — Почему ты избегаешь меня? — Это должно было прозвучать требовательно и холодно, но вышло жалко и пискляво. Она и сама тут же это поняла, сконфузилась, минутку поборолась со слезами, а потом разревелась, как последняя дура. Какое-то время он стоял рядом с ней, не зная, что делать, куда девать руки. Потом все же неловко обнял ее, погладил по вздрагивающей спине. Она мигом откликнулась на эту нехитрую ласку и прижалась к нему, обхватив руками, уперевшись лбом в грудь и продолжая всхлипывать. — Я не избегаю… то есть, я избегаю, но… неужели ты не понимаешь?! — с мукой, придушенным голосом сказал ей в макушку бедный Миха. Она подняла на него мокрое от слез лицо и помотала головой. — Я же дышать не могу, жить не могу… я только и думаю, что у тебя там… под этой рясой, — выдавил он наконец. — Я же мужчина, что ты со мной делаешь?! — У меня там… ничего особенного, — как во сне проговорила Селина и потянулась к нему губами. О нет, там у меня нечто совершенно особенное, подумала она при этом. Я чувствую это вот прямо сейчас, вот прямо там, куда тянется его осмелевшая рука…

***

Открыв эту дверь один раз, закрыть ее нельзя. Они предавались страсти всюду, где только возможно — и даже в таких местах, где, казалось бы, неудобство и теснота не давали насладиться друг другом в полной мере. Одного касания рукавами, одного взгляда друг на друга было достаточно, чтобы тут же лихорадочно искать уединения. К счастью, никто пока не обратил внимания, что неразлучные друзья, прежде выбиравшие для занятий латынью солнечные уголки монастырского двора, нынче все больше сидят в темной библиотеке. Однажды брат Рогир, внезапно вошедший в библиотеку, был свидетелем того, как прежде не отличавшийся прилежанием новиций Михаэль выказывал небывалый подъем чувств при чтении Legenda aurea. Стоя за кафедрой и глядя в книгу, он сначала глубоко вздохнул, потом нервно сглотнул, потом задышал учащенно и закусил губу… Затем пожилой монах с умилением увидел, как побелели костяшки пальцев на мощных руках новиция, вцепившихся в кафедру. Потом на лице благонравного юноши отразилось неизъяснимое блаженство, и он испустил вздох облегчения, подобный стону. Потрясенный Рогир неслышно ретировался, удивляясь, до чего же жития святых потрясают невинные души. Когда б он увидел другого новиция, который все это время скрывался под кафедрой, радости бы у него, несомненно, поубавилось… но какое дело до этого было двум влюбленным? Постепенно они забыли всякую осторожность и любили друг друга ночи напролет, когда Селина, едва заслышав храп учителя за тонкой перегородкой, тихонько прокрадывалась в келью своего любовника. Таким образом, рано или поздно должно было случиться то, что случилось. Юный Йенс, вечно невыспавшийся и зевающий, уже давно вызывал неудовольствие доктора Фауста. Однажды, увидев, как его ученик опять клюет носом над книгой по составлению гороскопов, философ вспылил: — Тебе следовало бы меньше тратить ночи на плотские утехи с этим увальнем с кухни, а больше заниматься наукой, раз уж Господь наделил тебя талантом! — О чем вы… — Замолчи и не марай свой рот еще и ложью! Думаешь, я такой же идиот, как эти монахи, и не вижу, что ты девчонка? Я закрывал глаза на все, потому что ты необычайно умна, куда способнее, чем все мои так называемые ученики до тебя — но что ты делаешь с собой?! Тебе известно, что с тобой будет, если об этом прознают? Твоего дурака заставят поститься и каяться, а тебя — тебя казнят на площади перед толпой простолюдинов! Да как тебе вообще пришло в голову обманывать меня? А отца настоятеля, который дал тебе приют и кусок хлеба? — Да ведь и вы, господин доктор, обманываете его преподобие не меньше моего! — вынуждена была перейти в наступление Селина. — Думаете, я не видела, как вы заранее подложили тот кусочек? То золото, которое вы якобы получили в результате алхимического опыта? А ведь аббат и вам дал приют и кусок хлеба — притом с маслом, не в пример моему! — И то верно, — пристыженно признал Фауст, успокаиваясь. — Я и забыл, как сам был молод… Однако вам следует быть осторожнее. — И вам тоже, учитель. Брат Ансельм ненавидит вас: он нашептывает настоятелю, что вы чернокнижник и в сговоре с дьяволом. Боюсь, он только и ждет, когда терпение Энтенфуса лопнет — и тогда вам несдобровать. Есть ли надежда на успех ваших экспериментов в скором времени? — Ты же знаешь лучше, чем кто-либо, Йенс, — я уж буду называть тебя по-старому — у меня ничего не выходит, — помрачнел доктор и сразу словно постарел на десять лет. — Я проштудировал все сочинения о философском камне, которые создала человеческая мысль, я проник во все тайны мироздания, да что там… в отчаянии я обращался и к запретному искусству черной магии — все тщетно! — Что же вы будете делать, когда все откроется? — Пожалуй, надо будет подготовить эффектный уход, мой мальчик! А также вовремя заручиться поддержкой следующего покровителя. По крайней мере, мои гороскопы и искусство врачевания всегда смогут прокормить меня. Ступай, Йенс… Люби, пока есть силы и жажда жизни… Постой! Вот тебе рецепт травяного сбора, там написано, как приготовить настой. Пей каждый раз после... не то забрюхатеешь, и тогда тебя уже ничто не спасет.

***

И все пошло как прежде. До того ужасного дня, когда вся жизнь Селины снова перевернулась самым драматическим образом. Двери в монастырских кельях не запираются — ведь братья ордена не должны иметь секретов друг от друга. Но Миха имел, и при этом совершенно напрасно считал, что никому в голову не придет заявиться к нему среди ночи. Кроме того, он с беспечностью влюбленного не придавал значения пытливым взглядам брата Ансельма и недооценил злопамятность ключника. То же самое можно было сказать и о Селине, и все же она первой увидела брата Ансельма, рывком распахнувшего дверь кельи. И пока Миха еще только поворачивал голову на свет факела и в растерянности ловил воздух своим натруженным ртом, она уже опустила рясу и со скоростью молнии соображала, что делать. Лицо ключника отражало триумф, заплывшие жиром глазки злобно блестели. — Святотатцы! Я так и знал! Четвертова… — Держи его! — скомандовала женщина, и великан одним прыжком настиг дернувшегося было бежать монаха. Сдавив его в мощных объятиях, парень какое-то время зажимал ему лицо громадной ладонью, а потом прислушался и сказал виновато: — Похоже, он не дышит… — Что ты наделал, ты свернул ему шею! Впрочем, он выдал бы нас, с ним было не договориться… — Я вынесу его и оставлю во дворе? — Нет, Миха, так не пойдет. Если его найдут убитым, подозрение сразу падет на доктора. Его и так ненавидят, считают колдуном, он здесь на птичьих правах и держится только благодаря алчности его преподобия. Все знают, что они с братом Ансельмом были врагами, ему не отвертеться. — Но мы не можем оставить его здесь! И закопать его не выйдет — уже светает, скоро утренняя молитва. — Придется нам покинуть это место раньше, чем мы предполагали, Миха. Собирайся и бежим отсюда немедленно! Ей не потребовалось повторять дважды. Миха засуетился, собирая нехитрые пожитки, а она кинулась к себе. Увязала в узел заготовленные средства для грима, подумав, взяла из запасов спящего доктора два снадобья — сонное зелье и средство для заживления ран. Наскоро написала прощальную записку, вложила ее в книгу, которой был увлечен учитель, и выбежала к воротам монастыря. Ключи они сняли с пояса брата Ансельма. Селина посмотрела на связку, и к ней тут же пришла блестящая идея: — У нас есть ключ от ризницы, там стоит сундучок с пожертвованиями. — Обокрасть святую обитель?! — ужаснулся Миха. — Мы возьмем совсем немного, никто и не заметит. Не можем же мы пускаться в путь без гроша? — О припрятанных монетах рыцаря она говорить не стала, ведь запас, как известно, карман не тянет. Так они и поступили. Через несколько часов, когда монахи, сбившиеся с ног в поисках ключника, обнаружили его тело в келье Михи, беглецы были уже довольно далеко. — Меня вряд ли продолжают разыскивать за колдовство, — рассуждала Селина. — А вот двух беглых монахов ищут наверняка. Нам нужно изменить внешность и купить другую одежду. Они осуществили этот план в ближайшем селении. Пока приметный Миха отсиживался в лесу, Селина отправилась на рынок и выбрала добротные наряды для зажиточного горожанина и его жены. Затем — эх, была не была! — потратилась и на лошадей. Если лавочник и удивлен тем, что монашек покупает женское платье, он побоится навлечь на себя гнев могущественного настоятеля и обвинения в пособничестве беглецам, да и деньгами рисковать не захочет, рассудила она. Да и вообще — отношение к монахам, особенно к высшему духовенству, в последнее время сильно испортилось. Все громче и громче говорили о том, что монастыри жиреют на податях, а пастыри ведут себя вовсе не по-христиански, уподобляясь скорее богатейшим вельможам, нежели Иисусу. Всюду распространялись карикатуры и памфлеты против монахов и епископов, курфюрстов и маркграфов. Чернь роптала. В воздухе висело напряжение: казалось — достаточно искры, и вспыхнет нешуточный бунт. Времена настали неспокойные — разоренные крестьяне и бывшие солдаты сбивались в банды, разбойничали и грабили по дорогам. Селину мучило смутное беспокойство, одолевали недобрые предчувствия. С помощью грима она изменила лица себе и спутнику, сделав их смуглее и старше. И вот, превратившись в пару степенных горожан средних лет, они отправились на север — к морю, на родину Михи. Полный радостных надежд, парень болтал без умолку о том, как он познакомит Селину с матушкой, как они поженятся, как он поступит в каперы и привезет домой кучу денег и шелковое платье… А Селина, кивая и рассеянно отвечая ему, в глубине души отчего-то знала совершенно точно — не будет этого никогда. * Втор. 22:5