Похождения Селины

Они благополучно проделали уже почти весь путь до Франкфурта, и Селина подумала было, что дурные предчувствия обманули ее. Но вот путники достигли места, где дорога углублялась в густой лес, и в душе опять шевельнулась тревога. Все случилось слишком быстро — и впоследствии она еще долго корила себя за тугодумие и медлительность. Оба они одновременно увидели на дороге красивый сундучок, резной, покрытый росписью: в таких держат обычно дорогие украшения или ценные бумаги. Он лежал на боку — явно вывалился из господской кареты, что ехала во Франкфурт, город большой и богатый. — Вот это да! Там наверняка что-то ценное! — обрадованно воскликнул Миха и спешился. В ту же секунду она поняла его ошибку и закричала: — Не надо! Но было уже поздно. Кусты вокруг ожили, и с десяток вооруженных мужчин набросились на опешившего парня. Селина еще успела бы пришпорить свою кобылу и ускакать вперед, но она не могла оставить Миху. Ее мигом стащили с лошади, не обращая внимания на брыкания и проклятия. А потом, словно в замедленном страшном сне, она видела, как отбивался от бандитов так и не состоявшийся капер. Он был громадный и сильный, как медведь… но безоружный не мог долго противостоять ножам и дубинам. Его убивали, а она рвалась и кричала, как раненый зверь, пока удар в живот не уложил ее в пыль, и свет не померк перед глазами. Когда она очнулась, двое разбойников деловито тащили за ноги к обочине окровавленный труп ее возлюбленного. Над ней же сидел гнилозубый детина с жидкими патлами и, поигрывая огромным кривым ножом, говорил дурашливо-удивленно: — Ну просто прелесть что такое эта шкатулочка! Все клюют на нее, представляешь? Вот что жадность людская делает — все хотят посмотреть, что там обронили богатеи! — Он захихикал, и Селина закрыла глаза. — Эй, а ну, очнись! Не прикидывайся мертвой, сука! — Гнилозубый, похоже, разозлился и грубо пихнул ее. Он туп, он почти животное, я смогу обмануть его, тут же подумала она и, преодолевая слабость и шум в голове, уселась. — Кто вы? Взгляд наивный, открытый: я безобидна, я слабая, я не опасна… — Ты что, дура? Я — Уве-Солдат, а это мои люди, слышала про нас, небось? — хвастливо осклабился бандит. Похоже, идиот считает себя знаменитостью, надо подыграть ему. — Тот самый?! Она попала в самую точку. Уве заржал во все горло и заорал своим сообщникам: — Бабенка слыхала про нас, парни! После чего, обращаясь к ней, добавил уже почти мирно: — Ты сама пойдешь, или веревку к шее привязать? Так, сейчас убивать не будет. Она старалась не думать, почему ее оставили в живых. — Я пойду сама… Уве. Глаза вниз, плечи поникли: покорность, безволие — я смирилась со своей судьбой, я в твоей власти, Уве. Ватага углубилась в лесную чащу. Селина шла, опустив голову, спотыкаясь и отводя от лица колючие ветки, а сама между тем старалась запомнить тропу назад. Я выберусь, Уве, даже не сомневайся. Наконец они пришли в разбойничий лагерь. Шайка соорудила тут шалаши и вырыла землянки, на костре кипело какое-то варево. Двое оборванцев, которые, видимо, несли стражу, встретили их криками одобрения. Здесь же, у костра, разложили добычу, которая оказалась богаче, чем рассчитывал главарь. О справедливом дележе тут понятия не имели: большую часть монастырских денег Уве взял себе. Его хижина заметно выделялась среди прочих: снаружи — величиной, внутри — награбленными у путешественников ворохами одежды и грудами разной утвари. Предводитель явно имел вкус к красивой жизни и считал себя лучше собратьев, которых держал в черном теле. Разбойники, усевшись вокруг костра, ели похлебку и бахвалились друг перед другом, как они вдесятером убивали Миху. Дыхание ровное, не смотреть на них, не плакать, НЕ ПЛАКАТЬ. — Глянь, а ей не жаль его! Даже слезинки не проронит по мужу! Ровный голос, спокойный взгляд. — Он вовсе не муж мне… был. Это сосед, я его и не знала почти. Мы просто ехали вместе во Франкфурт: я к родне, он по своим делам. Я не враг вам, вы не так уж виноваты передо мной, мне наплевать на то, что вы убили чужого мне человека. Вы можете расслабиться, я не стану мстить, я вообще не держу на вас зла. — Вот оно что… А сама-то ты кто? — Хильде. Меня зовут Хильде, я вдова башмачника, теперь еду к родне после смерти мужа. — На вот, Хильде. — Один из мужчин протянул ей миску с похлебкой. Надо поесть, ей нужны силы, она не ела с утра. Селина пробормотала слова благодарности и, борясь с тошнотой, стала глотать вонючее варево. Не думать о том, что эти корявые руки делали с Михой, не думать о Михе, о его размозженной голове… Ее вырвало. — Простите меня… мне нехорошо… — Только жратву зря потратила, дура, — беззлобно сказали ей. Она перевела дух. И почувствовала на себе взгляд — тот самый взгляд. Похолодев, оглянулась и встретилась глазами с Уве-Солдатом. Господи, пожалуйста, помоги мне. Но Господь не захочет помогать той, кто была виновна в смерти монаха и ограбила обитель, тут же поняла она. Никакой ангел с неба не прилетит спасать ее, не прискачет прекрасный принц, не случатся все эти чудеса, что происходят в книгах с невинными девами. Она не дева, она обманщица и преступница, и того, что сейчас сделает с ней гнилозубый, не избежать.

***

Это происходит не с ней. Это Хильде, дура-башмачница, лежит сейчас на ворохе чужой одежды, раскинув голые ноги. Это Хильде тупо смотрит в одну точку, отвернув бесстрастное лицо, а голова ее бьется о серебряный кувшин, который валяется тут же. Отвратительный запах гнилых зубов бьет в нос Хильде, и это ей слюнявит шею насилующий ее бандит. Грубая грязная рука больно щиплет за грудь, вывалившуюся из корсажа, а вдова башмачника молча терпит. Селина не здесь, она далеко. Она вернется, когда все это закончится. — Могу поспорить, тебе понравилось, — Уве, довольный собой, наконец отваливается от нее. Улыбка — это когда уголки рта приподнимаются. И надо назвать его по имени, это обязательно, они это любят. — Да, понравилось… ты такой сильный… Уве. — Мы тоже хотим ее, дай ее теперь нам, солдат! Он колеблется. — Ты всегда делишься с ними тем, что принадлежит только тебе, Уве? Не смотреть на него, поправлять волосы, сидя к нему спиной, вот так. Пусть это будут не твои мысли, а как бы… ничьи. Он может даже принять их за свои. — …сначала они возьмут твою женщину, потом твои трофеи, потом будут указывать тебе, что делать… Какой же ты вожак тогда? Ее голос тих и вял, почти не слышен. Это бормотание — не упрек, не вызов, просто реплика в сторону. — Я сам еще не наигрался с ней, обождете! — рявкает он. Облегченный выдох.

***

Она жила у них уже пять дней и пригляделась ко всем. Отребье рода человеческого… Дезертиры, вроде Уве, которые дрались не на той стороне в бесконечных междоусобных войнах господ и не снискали ни славы, не денег. Беглые крестьяне из разоренных податями деревень, которых погнал на большую дорогу голод. Обнищавшие ремесленники из городов, которым гордость не позволяла просить подаяния. Возможно, она даже пожалела бы их — если бы не Миха. — А что ты будешь делать потом, Уве? Ну, когда награбишь достаточно? Он бросил на нее озадаченный взгляд — видимо, так далеко не загадывал. — Можно открыть придорожный кабак и деньги лопатой грести, — Хильде проговорила это мечтательно, как бы между прочим. — При хорошей хозяйке… — Я и сам об этом думал, — раздулся от важности вожак шайки. — Не век же тебе бегать по лесам, — заботливо продолжала она. Это прозвучало так трогательно, почти по-семейному. Как если бы она и впрямь была благодарна ему за красивое бархатное платье с окровавленной дыркой на корсаже. Как если бы лисы не грызли труп Михи в овраге неподалеку — там, где лежали останки и других жертв. Та женщина, что прежде носила это платье — она тоже была там, на лисьем пиру. Улыбка — это когда уголки рта приподнимаются.

***

Ее внутренний счет пошел на вторую неделю, когда дозорные Уве сообщили, что по дороге к лесу едет богатая карета, запряженная шестеркой лошадей, да дюжина рыцарей охраны. Обычно в таких случаях шайка сидела тихо — разбойникам было не совладать даже с одним конным рыцарем, одетым в доспехи. Но на этот раз от отряда якобы отделились два молодых дурака, которые скакали сильно впереди — и не латные рыцари, а какие-то франты. Уве поспешно схватил свою заветную шкатулочку, а Хильде что есть сил молилась про себя, чтоб кавалькада рыцарей поспела вовремя. Господь, однако, вновь остался глух к мольбам грешницы: вскоре ватага притащила — и на этот раз веревка на шею понадобилась — высокого молодого человека в изорванной, но очень богатой одежде. Его спутника, спешившегося, чтобы поднять сундучок, убили. Юноша явно был аристократом и, к тому же, чужестранцем — сначала он исторгал из себя яростные, но никому не понятные фразы, затем надменно замолчал, не желая удостаивать плебеев своим вниманием. Задрав длинный подбородок, он смотрел поверх голов и не изменил выражения лица, даже когда Уве поднес нож к его горлу. Приготовился отдать жизнь, гордец, поняла Хильде. Повинуясь безотчетному порыву, она схватила Солдата за руку и отвела нож. — Ты что, сдурела, баба?! — Оплеуха сбила ее с ног. — Разве ты не видишь, он важная персона, — зачастила она, боясь, что не успеет. — Подумай, мы можем получить за него выкуп! — Да ведь он не говорит по-нашему, как тут узнаешь, у кого просить выкупа? — Уве… — потупилась она, — дай мне попробовать разговорить его. При нашей церкви была школа, ребенком я немного училась… А вдруг я разберу хоть что-нибудь? Убить-то мы его всегда успеем! Так пленник остался в живых. Впрочем, привязанный к дереву, одетый лишь в обрывки батистовой рубашки, отказывающийся от еды — пожалуй, так он долго не протянет, подумала Хильде. — Послушайте, сударь… — начала она осторожно. Собеседник смотрел сквозь нее. Тогда она, тщательно подбирая слова, попробовала перейти на латынь: — Господин… должен… пить и есть… иначе умрет. Его изумленный взгляд был ей наградой. — Кто ты? — Я тоже пленница. У вас есть друзья, готовые заплатить ему? Его глаза наполнились презрением, а подбородок задрался еще выше. — Я не стану просить ни о чем! — Общий смысл воспоследовавшей за этим длинной тирады чужестранных слов был предельно ясен. — Тогда мы должны сбежать… вместе. Теперь он уставился на нее недоверчиво, явно ожидая подвоха. Ох, и тяжело с тобой, спесивый баран, раздосадованно подумала Хильде. Но не оставлять же умирать этого юного дурака. — Всегда смотри на меня, господин… Я дам тебе знак, — наконец заключила она и отошла от пленника. — Ну что, Хильде, он сказал, с кого нам стребовать денежки за его задницу? — хмуро осведомился Уве. — Пока он молчит, упрямится. Но я уверена — поголодает денек и заговорит как миленький, — заверила его Хильде. — Он понимает меня, я не сомневаюсь! — Да ты сокровище! — шлепнул ее по заду разбойник. — И это ты еще не пробовал мою стряпню, — хихикнула бывшая башмачница. — Прикажи ребятам проверить силки, уж я приготовлю — пальчики оближешь!

***

Сердце колотилось, как сумасшедшее. Больше всего она боялась, что сонное зелье повлияет на вкус варева — она вылила в котел всю бутылку. Привязанный юноша, уловив вкусный запах, невольно сглотнул слюну. Поймав его взгляд, она неуловимо покачала головой: не надо. Он вроде бы понял и отвернулся. Делать вид, что ест, она умела блистательно: если бы на сцене ели каждый раз, когда по сценарию пир, под актерами бы проваливались подмостки. Обожравшиеся похлебкой разбойники стали засыпать один за другим тут же, у костра. Как только все они затихли, Хильде бросилась к юноше и развязала его. …И уже Селина вышла из хижины Уве-Солдата, сжимая в руке его громадный кинжал. Аристократ, собравшийся было бежать, застыл на месте и округлившимися глазами смотрел, как женщина оттянула за волосы голову главаря и хладнокровно рассекла его шею до самой кости. — Это тебе за Миху, Уве-Солдат, — сказала она спокойным голосом. — А это за меня. — И плюнула ему в лицо. Юдифь с головой Олоферна, некстати всплыло в мозгу пораженного юноши. Ему стало зябко, хотя трусом он не был. Но было что-то ужасающее в ее лице, когда, повернув к нему белокурую голову, она сказала на вполне сносной латыни: — Господин, возьми у кого-нибудь из них нож и помоги мне убить остальных. — Я не убиваю спящих, — высокомерно возразил он. Тогда она подошла совсем близко, со своим страшным окровавленным оружием и еще более страшным взглядом необычайно светлых глаз. Переложила кинжал в другую руку и отвесила ему пощечину. Переведя дыхание и похлопав глазами, он повиновался. Это было похоже на страшную жатву: они подходили к спящим, к одному за другим, и каждому перерезали горло. Как свиньям под Рождество. Оба были в крови с головы до ног. Тишину нарушали лишь приглушенные шаги по траве да бульканье крови, хлещущей из рассеченных артерий. Когда все были мертвы, они, не глядя друг на друга, смывали кровь в ручье — два усталых жнеца, утомившихся от работы. Затем Селина, не торопясь, разыскала среди трофеев Уве свои вещи: краски для лица, мазь для заживления ран и платье. Ссыпала в заплечный мешок все деньги Уве. Не придется тебе открыть придорожный кабак, видишь, как вышло, подумала она последнюю мысль Хильде и навсегда изгнала дуру-башмачницу из своей головы. Из хижины она наблюдала за тем, как аристократ отрезает Уве палец, чтобы снять свой перстень. А парень не безнадежен, подумалось ей. Вдруг ее взгляд наткнулся на ящик с кучей железных букв, страшно тяжелых. — Это… для того, чтобы делать книги, я видел такие, — нарушил молчание подошедший соратник. — Я люблю книги, — вспомнила она, и ящик был уложен в седельные сумки вместе с другими вещами. Потом они пошли к лисьему оврагу, и она нашла то, что осталось от Михи, а он — то, что было когда-то его другом, с которым они вечность назад, в другой жизни, так легкомысленно отбились от кавалькады. Кинжалами и руками, ломая ногти, они вырыли одну могилу на двоих и похоронили в ней своих близких. А потом в полном молчании, без передышки гнали коней до самого Франкфурта. У городских ворот ее спутник сказал, отводя глаза: — Теперь нам нужно разделиться, я не могу привести тебя… туда. Да я и не надеялась, подумала она. — Как тебя зовут? — Шарль. — А меня — Селина. — Спасибо тебе, Селина, — он с усилием стащил с пальца то самое кольцо. — Вот, если тебе что-то понадобится, пришлешь его мне — и я помогу, обещаю. Он пришпорил коня, въезжая в ворота. И куда же мне слать твое кольцо, хотела спросить она, но всадник уже скрылся. Прощай, Шарль. Когда через два дня, отмывшись, отплакавшись и переодевшись, она завтракала на постоялом дворе, хозяин показал ей свежеотпечатанный листок с профилем и гербом: — Видели, госпожа: Франкфурт принимал курфюрстов не зря — избран наш новый Император, дай Бог ему здоровья! Взяв в руки листок, Селина увидела так знакомый ей профиль с длинным подбородком и прочла: Карл Пятый, Избранный Император христианского мира и Римский, присно Август, а также католический король Германии, Испаний и всех королевств, относящихся к нашим Кастильской и Арагонской коронам, а также Балеарских островов, Канарских островов и Индий, Антиподов Нового Света, суши в Море-Океане, Проливов Антарктического Полюса и многих других островов как крайнего Востока, так и Запада, и прочая; эрцгерцог Австрии, герцог Бургундии, Брабанта, Лимбурга, Люксембурга, Гельдерна и прочая; граф Фландрии, Артуа и Бургундии, пфальцграф Геннегау, Голландии, Зеландии, Намюра, Руссильона, Серданьи, Зютфена, маркграф Ористании и Готциании, государь Каталонии и многих других королевств в Европе, а также в Азии и Африке господин и прочая. Хозяин бережно спрятал листок, не понимая, отчего странная посетительница истерически хохочет и все повторяет: — Шарль… Шарль… Шарль!!!