Часть 1
8 октября 2018 г., 15:45
человек начинается с горя, а Волга впадает в Каспийское море©
Кто занимался похоронами, Мирон не запомнил. Хоть убе… Неподходящее выражение, просто — не запомнил. Слишком много привязчивых, доставучих-коротких «не» тогда было, конечно. Похоронами занимался точно не он, он не способен был на это даже физически, по самым низменным причинам, разумеется: наркота, алкашка, сопутствующие трудности существования… И раньше, тогда, вдруг — сентябрем сухим и холодным, прозрачным, скоро тур, репетиции, встречи — тоже «не». Нет. И двадцать шестого сентября того плодотворного и нахуй не нужного в природе года его метка не болела, не чесалась, ничего такого, правда, а потом ему позвонили. С Диминого номера позвонили, он взял через три гудка, через три, точно, наверное, по клубу вопрос решился, он взял трубку — и не Димин, почему-то, голос вежливо и на немецком попросил его подъехать в больницу, Хин-тер, по возможности срочно, адрес… Мирон поехал в больницу, а приехал в морг. Мирон поехал на такси, спокойно отсчитал деньги, аккуратно захлопнул дверь машины, спокойно-спокойно, только сжатой внутри пружиной — напряженно, в виске и животе, почему-то, и под ребрами мерно стучит: «Дима-Дима-Дима-Ди…» А потом пружина разогнулась, переразогнулась, звонко ударилась о железный стол, же-лез-ный, холодный, наверное, до пизды, а Дима не любит, когда жопой на холодном, куртку всегда подстилает и Мирона всегда заставляет, чтобы не… Пружина разогнулась и больше назад не собралась. Врач — молодой, одного с ним возраста, ординатор, хуй его знает, начал правильно. Профессионально-этично, за упокой, все дела, но ближе к середине повествования увлекся. Научно, так сказать, и по-исследовательски интересовался у пространства равнодушно-прохладного вокруг, как же Дима дожил до такого возраста вообще, если… Мирон плохо понял тогда, а потом не полез уточнять. Запомнил, правда, как воодушевленный своим просветительским посылом ординатор попытался всё непосвященному профану объяснить. Образно. Мета-блядь-форично. Как будто внутри черепа взорвался пакетик краски. У Димы, да пакетик? — не, не фига подобного, Дима краски никогда не жалел, говорил, что… Всё в крови в голове у Димы, короче, бассейн базилярной артерии, знать бы ещё, причем тут бассейн, сосудистая аномалия, аневризма, бессимптомно, разрыв… А потом пошли совсем уж слова инопланетные: геморрагический инсульт, вклинение в затылочно-шейную воронку, дислокация структур мозга, дыхательный центр… Заебись теперь, ну, а почему Дима молчит, почему не приподнимется на локтях, не спихнет с себя простыню эту дурацкую, не почешет в затылке и не скажет: «Залечат же до смерти, Миро, пошли уже домой», а? А потом пришел старый врач, старый — это значит лет сорок пять ему было, наверное, так, и он отогнал ординатора, разливающегося совсем уж бодрым и бойким соловьем, от Мирона, и увел Мирона от того железного стола, холодного даже на вид, а Дима не любит, когда холодно. Увел Мирона в кабинет, сунул в руку бумажный стаканчик с кофе, вроде, говорил мягким уже, успокаивающим голосом, но у Мирона замерзла половина тела, это было физическое ощущение холода, буквально, до мурашек, и он никак не мог «успокоиться». И заниматься похоронами — тоже. Димина семья (странно было говорить, думать даже это слово — «семья» — про каких-то других людей, семья были они двое — он и Дима, Мирон и Дима, братья по разуму, это Дима сказал сразу, при первой встрече, а Дима громкими фразами особо не бросался, да), короче, из Диминой семьи до Германии не доехал никто, своим Мирон позвонил… Маме Мирон позвонил только через неделю, когда свежая земля уже начала оседать под затяжными осенними дождями и затяжными мироновскими приходами, но могила была. Была могила, и, наверное, был гроб, конечно был, должен быть — нет. Нет, не должен, и когда Димино имя — крупно, черными печатными буквами, в пятом межреберье (маленький Мирон ещё в третьем классе вычитал в энциклопедии, что имя Пары именно там появляется, потому что там — сердце. Не всё, конечно, только верхушка, левый же-лу-до-чек, «на 1-1,5 сантиметра кнутри от левой среднеключичной линии визуально и пальпаторно определяется верхушечный толчок…» — и кажется, будто имя, буквы по коже двигаются чуть-чуть, дышат — тоже, живут)… Как имя исчезло, не запомнил тоже. Очухался просто в гадюшнике каком-то, в ванной почему-то в добавок, а там — зеркало. В ванной. А в зеркале его темное помятое ебало («Сильно красивый ты, Миро, ага. С похмелюги так особенно — королевич Елисей…»), но на ебало свое Мирон не смотрел, а задрал грязную футболку с обреченной безнадежностью, тупо, резко, больно — пусто. На коже, в пятом, сука, межреберье слева — ни-ху-я, ни шрамика, ни царапинки, гладко, как попка младенца. И как пропало — не понятно тоже. Не ныло ведь, не жгло, не помню, Дима, Ди-ма… Как появилось зато — Мирон хорошо помнил. В Германии тоже. Буквы хоть и крупные, но русские, и в раздевалке голоса чужие насмешливые, просто со смешком, без угрозы. «У твоей девушки длинное имя? Она тоже из России? Как ты её найдешь?» Её… Хинтера Дмитрия Мирон не искал тогда, в двенадцать, не искал, но жил всё равно чуть сторожко, иногда оглядываясь: учеба, подтягивать до изнеможения язык, хопчик, нелепые, неудачные, кривые стихи, строчки, не нарываться на неприятности, разбитая губа, «Ди-ма», пидор не пидор, а имя-то… Всё не как у людей. Так про него говорил отец, говорит и сейчас, наверное, только не Мирону уже. Всё не как у людей, Дима даже пришел к нему — «попрощаться», во сне, по русской классической традиции, разрази её гром в пизду — не на девятый день, а на одиннадцатый. Дима приснился ему самым обычным, ну, то есть живым. Сначала Мирон держался нормально — нормальным — во сне, где же ещё, в бодрствовании он не далее как вчера пустил по вене какой-то синтетический опиат, не то чтобы хотелось переходить на тяжелые, но почему бы и нет. Сначала Мирон держался, потому что Дима молчал и только смотрел неловко как-то, хмурил брови и тер шею бесконечно знакомым нервным жестом. А потом Дима ссутулил плечи и сказал тихо и виновато, что ли: «Ну ты чего, жида…» и Мирон заплакал. Без кинематографичных рыданий, всхлипов, ничего такого, просто лицо стало очень мокрым, почему-то, и глаза зачесались ужасно, ресницы слиплись, Мирон не открывал рта — боялся, что звук окажется смешным, неуместным, ненужным, слезы пошли носом, он всё-таки некрасиво шмыгнул раз, другой, и Дима ссутулился ещё сильнее. Дима тяжело выдохнул и шагнул навстречу. Прямо как тогда… Дима потом говорил, что узнал Мирона сразу, выделил из всей шумно-пьяной, голодной и злой тусы, узнал — поэтому и вздохнул тяжело, пожимая руку: «Дима», вздохнул и «встретил свое лупоглазое еврейское счастье с достойным лучшего применения мужеством… Бля, Миро, больно же!». Ну сразу-не сразу, а у Мирона потеплело между ребрами тоже — ещё до «Хинтера позовите, он за Хундертвассера счас мигом разрулит, Хинтер, Дима, блядь…». Во сне Дима обнял его по-своему, по-всегдашнему, в охапку, тесно. Пах Дима тоже привычно — собой, растворителем, в котором отмачивал кисти, немного пивом, немного — забористой Берлинской травой, и это не помогало успокоиться. Нихуя вот не помогало. Плечо у Димы быстро стало мокрым, но он не жаловался. Только держал — крепко. Не хотел отпускать — тоже, не хотел, но говорил разумно. И разумные вещи, серьезные, даже не совсем по-Диминому. Ну, про наркотики в основном. Про то, что он раньше хмурым сам ставился, Мирон знал, но тут Дима повторил. И сказал, что Мирону эта хуйня точно не нужна. Что Мирон не… Про ценность жизни Дима не затирал, и про долго и счастливо, и про родителей — никогда Дима идиотом не был, он же его Пара. Дима сказал: «Жида, ты, главное, пиши. Не слушай никого, «якай», вываливай про себя да про себя, пиши. Миро, ты пиши, читай, люди пойдут. Они подпитываются, им это нужно, пусть и пиздят про «я, я, я — заебал!», им нужно, а тебе — нужнее». Дима много чего ещё говорил, как при жизни не… Мирон головой кивал как китайский болванчик, глаза стали совсем сухие, горели, под веками как песок набился. Мирон кивал и держался за Диму, держал его за ладонь обеими руками, смешно, как маленький, а потом Дима сказал, что он, пожалуй, уже пойдет. Что ему надо уходить, сказал. Что «Блядь, Миро, пора…». «Никуда тебе, сука, не пора», — сказал Мирон в ответ. «И не пойдешь ты, блядина, никуда», — сказал Мирон и вытер сопли о воротник футболки. «Ты моя херова Пара, — сказал Мирон, — и то, что ты откинулся, не дает повода считать, что ты перестал ею быть. Понял меня?» Дима не понял, но его мнение конкретно в этом вот вопросе, как мертвого — мнение, не учитывалось. Мирон сказал, что не сядет на тяжелые. Мирон сказал, что будет писать и ебашить, что соберет каждую мало-мальски значимую площадку («пора выходить на реальный рынок, Дим. В Россию»), что… Что Дима останется с ним, Мирон тоже сказал. Дима в ответ только хмурился сильно, но молчал. Но поцеловал — мокро, с зубами, рыком-стоном тоскливым: «Жида, знаешь же — …» — Знаю, — сказал Мирон без голоса и открыл глаза. Октябрь. Без Димы на этой голубой планете, в этом городе, на постели — рядом — двенадцатый пошел день. — Я тебя тоже, Дим. С Димой внутри, с его «светлым», твою мать, «ликом», да ты с катушек съехал, Миро — с Димой внутри, с тем Димой, с которым не расставался, который и не уходил никуда, в Германии больше делать было нечего. Вещи Мирон на половину раздал, на половину сплавил с рук, по поводу Диминых — одежды, художнических прибамбасов, мобильника — никаких особенных чувств не испытывая. Всё, от Димы что нужно было, у него в голове осталось. Настала пора возвращаться домой, что ли. Мирон запланировал первоочередной важности в Питере встречи. Решил вопрос с жильем, обзавелся полезными контактами в мобильнике, отписался немногочисленным фанам в твиттере (всё, что писали про Диму, он пропускал мимо глаз, не специально, просто само так выходило), ВГБ больше не было, это ясно как божий день, но всё равно — надо. Надо наконец определиться с концертным агентством, если играть, то по-крупному, на продвижение нужны деньги, много денег, а ещё баттлы — сколько можно поливать оппонента дерьмом заочно; за океаном, вон, давно — глаза в глаза, фейсом к фейсу, а чем они тут хуже, да, Дим?.. Планов громадье, и жить и работать если не определенно прям «стоило», то по крайней мере было «можно, жида, можно», но вот то, что одним утром у Мирона запечет в пятом межреберье слева запланировать было никак нельзя. Нельзя и ожидать особенно, всё-таки большая это редкость — вторая на жизненном пути Пара. Второй шанс, если… А Мирон машинально потянулся пальцами — почесать, да так и замер. Сука. Какое число сегодня, блядь, блядь, сороковой день, да не, быть того не может, всё не как у людей, да, пап? Слава. Слава Машнов. Да вы издеваетесь?! Мирон засмеялся. Громко, может быть с прорезывающейся истерикой чуть, но засмеялся, глядя в зеркало на черные печатные буквы. Сла-ва Маш-нов. Слава. Ну извини, блядь, мальчик Слава (немного интересно, сколько ему, а впрочем — зачем…), придется тебе пойти нахуй. Место занято, и твое, мальчик Слава, черное большое имя у Мирона на груди ничего не меняет. У Мирона есть Пара. У Мирона есть Дима. Мирон застегивает пуговицы рубашки. Вчера он на сегодня договорился встретиться с неким Ильей. Илья Мамай производил впечатление нужного человека, больше того — человека, кажется, хорошего, но цепкого. С бесоёбиной, но делового, и Мирон собирался ему понравиться. Может выгореть неплохое дельце, да, Дим? Дима внутри его головы кивает задумчиво и чешет затылок. Про Славу Машнова они больше не вспоминают.
