Нечего жалеть себя: не амур близорук, Демиург — пидорас

—… а потом я чего-то ебать загрузился этой темой, ну, а чё, у всех же уже появилось, у Ваньки даже, а я один как ущерб ходил, ну я и пошел к школьному психологу, представляешь, десять лет проучился в шалаве нашей и не знал, что и такую хуйню нам предоставляет родное государство, ну и вывалил ей всё, типа, я ж не дефективный, не отсталый, там, ни умственно особо, ни физически не отсталый, почему тогда… Мальчик Слава Машнов нашел их сам. Ну, очевидно, искал он свою Пару, выстраданную, вон, и вымученную в боях с сукой-жизнью и школьным психологом, искал он «Ми-ро-на Фё-до-ро-ва», а нашёл их. В предпоследнем городе этого пиздатого и долгого тура, а сколько прошло — дней, выкуренных сигарет, месяцев, выступлений, лет — с того, в зеркале, первого и последнего «Сла-ва Маш-нов» отраженными наизнанку буквами… «Так-то дохуя», — кивает согласно Дима, но вот нашёл же. Бремя ли рождающейся популярности восходящего Окси-солнца ему помогло (Илья Мамай всё-таки оказался охуенным челом, баттлить с живым напротив себя ебалом оппонента Мирону понравилось очень, люди приходили на концерты, их было много и лица у них были, ну, у большинства были — правильные. Красивые отблеском понимания, принятия, переживания и со — вместе, с Мироном вместе, пусть на эти пару часов только, но всё же — со-переживания) или накопил наконец бабла на проезд и билет («Он совершеннолетний, точно говорю, не сильно тебя младше, — утешительно заключил Дима, — по крайней мере…» Вот ведь сучара, а?), но… Но сначала Мирон подумал, что это просто неадекватный фанат. Каким макаром неадекватный фанат с ебучим черным рюкзаком за плечами («Да, жида, бомба у него там… или пакет с говном») просто вообще смог пролезть в их с ребятами гримерку, Мирон долго пытался выяснить у растерянного охранника. Жирноватый мужик глубоко за сорок смотрел честными заплывшими глазками добропорядочной свиньи и мямлил хуйню про «досмотр» и «систему на входе». Мирон был на адреналине, Рома Англичанин смотрел на происходящее с выражением глубокого философского похуизма (кто его знает, в какой укромный уголок он успел завернуть и что успел там с собой сделать, это же Рома), Ванька рядом напрягся, готовый… Эрик честно снимал долбоебическую феерию, на него привычно подзабили, а Порчи шепотом спрашивал у всех про «факинг гоуин он» или… Сначала Мирон решил, что всё не так плохо. Не совсем пиздец, парень не достал ствол например, счас бы в Джона Леннона поиграть, да, Мирош, косяк организации и охраны, да, но ведь парень адекватный, вроде, просто фанат, дорвался до… Стоит в углу, глазами восхищенно лупает, на охранника косяка смешливого из-под челки давит, Том Круз недоделанный. «Сейчас щелкнемся с ним на мобилу, может даже без обниманий-обжиманий обойдется, распишусь, где попросит, человек всё же на концерт пришел, бабки отдал, да ещё и сумел… Смелый, чё», — решил Мирон сначала и уже сворачивал воспитательную с человеком-сторожевой свиньей беседу, но… Но хуй там плавал. Этому, в углу, длинному и с челочкой надоело стоять тихо. Этот… фанат к Мирону вдруг шаг делает, а никто не смотрит, а никто не видит, Эрик со своей камерой, кто-то объяснил всё Порчи и тот смеётся, а этот, он к Мирону ближе и ближе — и улыбается вдруг. Моргает своими глазищами непонятного цвета, высокий, выше, с челкой и светится, и говорит: — А я Слава, Мирон, я Слава, — он так таинственного подмигивает ещё, и выделяет голосом это ебаное «Слава» своё, что Мирон конечно, сука, понимает. Очень быстро допирает, соображает, вспоминает, буквы черные, крупные, мальчик Слава, ребята вокруг ещё перешучиваются между собой, взбудораженные концертом и этим несанкционированным вторжением, Дима в его голове настороженно щурится, но молчит, сначала… Сначала — с другого уже «начала», но все же — и тогда, как понял, всё он понял, сразу, сначала Мирон хотел тихо-мирно. Порешать. Переговорить. Пере… Попросил ребят свалить, всё равно они бухать в другом месте собирались, там девочки подтягивались, наверное, уже и… Мирон отыгрывает — пытается — естественно: — Пообщаемся сейчас с человечком, — улыбается, а Дима в виске смеётся, хрипло, как будто каркает, — пообщаемся, и я к вам подруливаю, мигом… — Да без базара, Мир, — говорит Ваня, — только ты, это… Это он всегда так. Ванька. Переживает, оберегает неловко, с подъебкой грубоватой, но за плечом, если что, всегда встанет. Мирон им обещает, что, конечно, «это». Без б. Выпроваживает, фух, а футболка — хоть выжимай, переодеться бы, да и голоса почти нет, только вот с судьбой-судьбинушкой и языком чесать, да, но Мирон не успевает открыть рта. В гулкой внезапной тишине гримерки занюханного клуба внезапно начинается монолог. Этот Слава… Этот Слава решил начать с самого изначального начала, ну, там, Исаак родил Иакова, что-то вроде. —… и вот посылает меня эта мымра в поликлинику нашу, детскую ещё, я там заплутал, дети мелкие орут, пиздюки, короче еле нашел кабинет, психиатра прямо, туда-сюда ему, как на духу, где моё имя, спрашиваю, да, а он и как ебнет мне с порога, ну, что скорее всего у моей пары просто кто-то уже есть, и вот я охуел, и потом он долго ещё затирал чет, но я уже не особо слушал, а потом, как домой попиздовал, всё думал — да чё же это такое, почему у всех нормально, а у меня бэушная тёлка будет, «телка», бля, малой совсем был, и не думал, что, типа, пи… что это нифига не телка, не девушка, ага, и, думаю, это ж сколько мне ждать, пока… Мирона накрывает усталостью. Он отпрыгал и отчитал два часа концерта, ему хочется ссать, хочется лечь на пол прямо тут, на засранный липкий пол, хочется закрыть глаза и спросить, и вспомнить, вместе: зал, море рук и голов, и глаз, и волна шума мягко и упруго пружинит о барабанные перепонки, «охуенно было, Дим, да?», хочется ещё поехать с ребятами в блядушник местный, выпить, расслабиться, а тут… Этот. Наивный, блядь, теперь он говорит с детской какой-то, тупой верой, что, наверное, Мирону некогда было его искать. «Некогда», сука. —… ты звезда теперь, а тогда никто не знал, и я не знал, хоть убей, гуглить пришлось, бляя, а меня и сейчас никто не знает, я в Питер переехал недавно, но я уже делаю всякое, знаешь сколько, а баттлы — вот это круто, Мирон, у нас баттлы в Хабаре, и я там… и ты, твой новый альбом будет пушка, я, типа, с пацанами забился, должен быть, как там у тебя в «Жиде» было… И он всё говорит, и критикует с детсадовской важностью какие-то текстовые детали, рассуждает о бите, блядь, Дима, он серьёзно?! — но притом всё равно восторженно хвалит «Вечного жида», восторженно, пусть и с туповатыми шутеечками, и он говорит, говорит и говорит, и не дает Мирону слова вставить, ебаный ты рот. «Смотри, как пацан оживился, — Дима, собака ты ехидная, подает голос, — а ведь он стопудов думал, что ты тут оргию устраиваешь, как зашел, всё глазами по углам шарил, баб искал, а ты тут чисто в мужской компании… Думает, наверное, что ты его ждал, такого красивого. Блядь, ну и влип же ты, Миро!». Мирон не влип. Нечему влипать и не во что. Мирон сначала думает про этого Славу «угашенный он, что ли», но не похож. Всё проще, Мирош. Дохуя сложнее, заёбистее, хуже — но и проще. Просто. Просто мальчик Слава Машнов из Хабаровска радуется встрече со своей Парой. Честно радуется, долго же он ждал, больше двадцати с чем-то лет, как тут не… Мирон честно хочет помягче. Сначала, разумеется, хочет. Помягче, по-человечески, Слава этот, правильно Дима сказал — «пацан ещё», он не заслужил подобного сорта говна, каким бы этот Слава не был доставучим уёбком, не заслужил. Не виноват он, что вместо милой девочки… Саши какой-нибудь, да, у него он, Мирон, Парой Кем-то повернутым записан. Мирон хочет, Мирон пытается начать. Вклиниться в нескончаемый монолог, пытается объяснить, держа себя в руках, за руку, за яйца, за Диму, чтобы Слава… Правда. Честно. Честное слово. Не выдерживает-не удерживает себя Мирон, только когда Слава цепляет в потоке слов Диму. Наверное, он реагирует слишком бурно, даже Дима, который из них двоих всегда меньше любил общение с фанами, энергетическую эту движуху, весь заряд, осуждающе головой покачал. Наверное, ничего особенно криминального этот Слава про Диму не сказал. Не догадаться, кто был у Мирона первой Парой и куда этот «кто-то» подевался, когда у Славы наконец-то появилась метка… это ж надо совсем идиотом, да, а кем-кем, но идиотом Слава этот не выглядел. Наверное, наверное, на… Охранник со свинячьими глазками пришел не один, а с подмогой. Они выкинули мальчика Славу Машнова из Хабаровска на улицу очень профессионально. Реабилитируясь и почти красуясь. Мирон не позволил себе отвести взгляд и смотрел. Смотрел, как удивление на чужом лице сменяется непонятным секундным замешательством, а потом как Славе заламывают руку, а потом как он поднимает голову, из-под растрепавшейся мокрой челки блестят глаза, а в глазах обида, тоже детская, горькая, «навсегдашняя», претворяется в Ненависть. Прямо с большой буквы, серьёзно, горит костер святой инквизиции в зрачках у мальчика Славы, ох, от любви один шаг, смешно. Смешно и тихо в опустевшей гримерке, Мирон тяжело опускается на пол, на колени, прислоняясь лбом к захлопнутой вслед всей честной компании дверью, ну пиздец теперь, Мирош. Надо было мягче. Надо было стерпеть. Надо было… Дима ругается тоже. Дима ругается: «И к чему тебе обозленный пацан, жида, ты вот знаешь, что у него на уме теперь, с охраной будешь ходить, нашелся тут, Ноториус, бля, и зачем…». Ну как же зачем, Дим? Он же тебя… «Я мертвый, сука! — орет Дима, непривычно, Дима не любит орать. — Я-то давно мертвяк, а вот ты, жида… Блядь, ты башкой своей лысой думаешь иногда или…» Дима не разговаривает с ним потом неделю. Но про мальчика Славу Машнова больше ничего не слышно, и постепенно всё возвращается в норму. Мирон баттлит (особенно ему нравится тот момент в начале, когда он говорит вслух: «Хлопни меня по плечам!» и кто-то из стоящих за спиной тут же тянется, от души, но Мирон знает, чьи на самом деле это ладони, кто его с приятной тяжелой уверенностью… У Димы самые нужные ладони, шершавые, теплые), Мирон пишет, Мирон фитует и выпускает «Горгород», идет всё дальше, берет всё больше, это даже весело, ну, временами, а ещё у него есть Ванька, Порчи, Илья… «Почему «больше чем семья»? — с неприкрытым интересом спросил у него Дима, ну не дурак ли, Дим? Потому что у меня уже была семья, а теперь её нет, тебя, всё-таки, не… поэтому мне теперь нужна больше чем семья и Женя. Женя… Она видела имя мальчика Славы, Мирон свалился в ебучий фонтан, серьезно, переодеваться прямо на улице, ты чего, Жень, а ребята благоразумно отошли подальше и ржут там, уроды, а мокрая толстовка липнет к телу, а Женя настроена решительно, и свет фонарей бьет в ебало, но Женя поднимает глаза и молчит. Это тот тип её молчания, который: «мы действительно не будем об этом говорить?» и Мирон едва заметно качает головой, натягивая сухую футболку. Не будем. Они и не говорят. Женя… «Хорошая она», — говорит Дима, да Мирон и сам знает, чего уж. Вообще, с этим именем еболы не так уж много. Хорошо, что не на лбу. Секс? Мирон занимается сексом либо в темноте — романтично и таинственно до пизды, дамам нравится, либо за деньги. Так ещё проще — за деньги дамам обычно насрать с высокой колокольни на какие-то судьбоносные письмена, да будь там хоть мирское имя следующего Папы Римского. А, и ещё — Мирон иногда дрочит. Как обычный человек, не полубог в рэпе, стандартно — в душевой кабинке. Или под порнушку на диване. Нормально и так. В качестве мыслительного возбуждающего элемента он использует смутно-стандартные образы, общие, неконкретные. Губы вокруг члена, грудь, жопы, мокрое, горячее, розово-нежное… Казалось бы — у него ведь должно было поднакопиться стоящего «материала», но дрочить на воспоминания о Диме представляется ему, внезапно, неправильным. Стремным каким-то делом. «Пиздеть с мертвым мужиком на тему «Рибок или Адидас» ему не стремно, — весело возмущается Дима, — а дрочить стремно!» Мирон не признаётся, даже Диме, что просто боится сделать что-то совсем глупое в процессе. Если начнет вспоминать. Например — заплачет. Дрочить и плакать — это не круто, Дим, и нифига не полезно для душевного здоровья. Он разрешал себе вспоминать, конечно, иногда — как это было. Разрешал спокойно, ну, а куда денешься, только не в момент дрочки. Куда денешься от того, что с Димой было хорошо — как ни с кем потом, ни разу, ни за деньги, ни за так. Не сразу хорошо, конечно, не сразу, но когда они подладились друг под друга. По первости Мирон-то в глубине души боялся, что Дима станет бычить. Напирать, в жопу не давать, говорить, что принцип, и говорить ещё: «Скидывай штаны, ебать тебя будем». Поэтому сначала Мирон шел в атаку. И закрывался, схлопывался ещё, как только дело принимало сколько-нибудь серьезный оборот, но быстро выяснил, что это хуёвый путь. Дима боялся того же самого, вообще-то, они же раньше так не… Выяснилось, что можно по-другому. И очень даже хорошо можно, без этой альфосамцовской хуеты, можно так, чтобы лежать потом охуевшими: «Это чё такое было, Дим, а?» — «В душе не ебу, но подозреваю, что воспетый в веках и рыцарских легендах жопный оргазм», можно. Можно было, а теперь просто можно жить, трахаться, справляться, короче… А имя… Ну что «имя»? Вон, у Вани имя «Настя». Жена, вроде как. «Я женатый два раза был, — говорит Ванька, — правда разводился… Настя моя, она, конечно…». Мирон запутался тогда немного и спросил, сколько раз Ваня разводился. Два. Официально — два, но если вообще считать, то три. И всё с одной и той же Настей, что ли? «Конечно с Настей, — отвечает недоуменно Ванька. — Она же моя Пара, с кем же ещё?». Вот видишь, Дима, не мы одни с тобой ебанутые, а? Дима не отвечает. Молчит. Ну и… Ну и замечательно всё, и даже когда его со всех сторон начинают дергать этим Гнойным, его нелепыми диссами, хуёвыми треками, какими-то отсылками в баттлах, Мирон не теряет благодушия. Ну Гнойный и Гнойный, пусть себе гниет, мало ли таких было… Таких — мало. Совсем не было. Сука, какая же сука кидает ему фотку… Слава Машнов из Хабаровска, и не один Слава, и Карелин, и Сонечка Мармеладова, и Дядька, и Гнойный, и хуй пойми кто ещё, Фаллэн какой-то, не? — всё ещё смотрит на Мирона из-под уебищной челки. «Зачем, жида? — Дима трет переносицу устало. — А если он на баттле вывалит про Пару, тебе это уперлось сейчас?» Надо Дима. Надо. Пускай вываливает чё хочет, он мальчик Слава из Хабаровска, был и остался. Под масками, псевдонимами, всем дерьмом этим — всё тот же мальчик, который в гримерке, после концерта всё выложил неизвестному мужику, всю свою жизнь вывалил — и даже про первого умершего кота, которого он сам закапывал в лесу на окраине города и плакал, вывалил всё-всё только на основании того, что имя Мирона было написано на его коже, бойкий и ласковый мальчик Слава, надо… Надо заткнуть его говорливый рот, этот фонтан с говенными диссами, надо пресечь на корню эту заразу, надо объяснить, остудить, надо им договорить. До конца, а то гримерка эта, и усталость, и полный мочевой пузырь, и чужие глаза непонятного цвета — злые и мокрые — напротив не уйдут с периферии сознания, никуда не денутся. Надо перевернуть эту страницу, закрыть дверь. Разъебать не Гнойного на баттле, а Славу Машнова, мальчика из Хабаровска. Скажи, что «надо», Дим? Ну и молчи, только… — Хлопни меня по плечам, давай!