Нечего жалеть себя: не амур близорук, Демиург — пидорас

Начинается это с висков: их ошпаривает изнутри, с внутренней стороны черепа, ошпаривает не кипятком словно, а жидким азотом, как в том фильме, «Терминатор», ну точно, блядь, нашел, о чем вспомнить, как же больно, пиз… «Больно» стало потом. Потом через виски — левый и правый — забавно, как парламент, как… как будто дюпель-гвозди кто-нибудь старательный и рукастый загоняет навстречу друг другу — в висок левый и правый. Это уже ни разу не «больно», Мирон находит край кровати на ощупь, вслепую, в какой-то момент он всерьез опасается того, что глазные яблоки у него вытекут жидким солнечно-цыплячьим желтком, несмотря на плотно сжатые веки. Гвоздей внутри головы становится с каждой долей секунды всё больше, и вот уже не одни виски: лоб, затылок, теменные кости, самое основание черепа, блядь, да когда это кончится, почему… Мирон лежит на спине и не чувствует тела, не чувствует под собой мгновенно пропитавшихся потом простыней, он слепнет, задыхается, глохнет — и понимает. Понимание, мгновенное озарение, растет, крепнет — превращаясь в знание. Дима. Это делает Дима. Пинает его по беззащитно-упругому, жемчужно-серому, тестоватому мозгу, распинает гвоздями мозжечок, наматывает на кулак черепно-мозговые нервы — это не Мирон. Это Дима, и по-че-му, почему сегодня, сейчас, почему так бо… Сегодня Мирон ушел от Славы, конечно, много раньше запланированного, но ведь и всё же. Всё, ничего необычного, кроме первой неуклюжей попытки — нет, даже не в секс, не в еблю, куда там — так себе попытки, в полноценное физическое взаимодействие, ну, прикоснуться, приладиться, совпасть процентами площадей их неловких рядом с чужим, с незнакомым рядом — тел… Но сегодня Слава был решительно, вспуганно-настойчиво взвинчен, Мирон буквально видел, как его подрывало, подбрасывало изнутри, он смеялся отрывисто и шутил пулеметно, с запалом — а потом надолго, на непривычное длинное «долго» замолкал, нахохлившись на табуретке, что нелепо смотрелось совсем, учитывая Славы рост и габариты Славиной кухни. Сегодня Мирон почувствовал остро, что нельзя так — больше. Нельзя приходить сюда («Сильный у него текст, интересно же сделал, Дим», — зачем-то оправдывается Мирон, когда пишет первое сообщение на новый в адресной книжке номер. «Ну-ну, — хмыкает Дима с неопределенной интонацией, — интересно, жида, ага». Хмыкает, но потом на эту тему молчит), к Славе, приходить и говорить, и слушать, чесать языком, спорить до сиплого комка в горле, всё доверять словам, словам, словам — обмазываться ими, нырять в слова с головой, в красивые, правильные слова — слова ненадежны. Их хрупкая, звенящая и пустая ложь больше не утешает, не обманывает, у Славы тоскливо выходят даже нападки, даже серьёзные обвинения, горячее, всегдашнее — за форму и содержание, искусство — это «как» или «что» сегодня повисают в пространстве между ними, устало, неплотной завесой сигаретного дыма. Мирон накрывает пальцами Славину кисть, потому что больше не может. Потому что нельзя больше сидеть тут, напротив, и ничего не делать — не сделать. Мирон накрывает пальцами Славину кисть, которая не желает сегодня лежать смирно, и то взмывает к серому от времени и несовершенства физического мира потолку, то норовит заехать Мирону по ебалу. Не специально. Без злого умысла, наверное, норовит, но когда Мирон под своими пальцами чувствует чужие — горячие, долгие, Слава обрывает очередную охуительную полу-историю, полу-пиздеж. Резко замолкает и сначала — в первые краткие моменты замедлившегося, вязкого времени — на его лице, не на губах ещё, а где-то за зрачками, появляется смутная неуверенная улыбка, а потом он резко убирает руку, дергается лицом и всем напряженным туловищем, и не родившаяся до конца улыбка сменяется злостью: — Чё за подачки с императорского плеча? Из жалости к убогим снизойти решил, да засунь ты в жопу жалость свою, а, Мирон Янович! Мирон Янович трогает Славу в первый раз. На баттле, «на баттле» это не считается, чего уж там, баттл — особый мир, территория пост-правды, там… Мирон в первый раз на маленькой кухне трогает Славу Машнова из Хабаровска, а не Гнойного, не Соню, не Пепла, потому трогает, что нельзя не — больше. И жалость если есть в этом движении — навстречу-не навстречу, но куда-то к другому — то к себе, по большей части, жалость… …Мирон пытается отвлечься, вспоминая имя афинской богини, которая была рождена из мучительно болевшей головы самого Зевса-Громовержца, но без малейшего успеха. Имя не вспоминается, от мышечного напряжения ему спазмом сводит шею, плечи, лопатки, ниже, ниже, Ди-ма, пре-кра-ти… Слава начинает раздеваться ещё на кухне. На нем подозрительно мало одежды, опять же, сидеть на кухне без трусов — плюс сто к нервозности, хотя это же Слава. Слава большой и раздевается тоже зло. Быстро, отпинывая футболку в угол, а в глазах у него отчаянный похуизм мешается с всё тем же обиженным удивлением, вызовом, а Мирон, наконец, понимает. На баттле ему просто стало интересно. Насрать стало на свой не слишком-то задроченный и выдроченный текст «обо всём и ни о чём», наплевать на толпу, на первоначальное намерение разъебать их всех — скопом, где мальчику Славе из Хабаровска была отведена далеко не самая главная роль. Насрать, потому что Гнойный сделал хорошо. Охуенно даже, Мирон признал это сразу. Себе, Диме, фанатам, сделал из говна («слабых аргументов, Слав, слабых») красную конфетку, таблетка же всегда красная, выбор очевиден. Просто стало интересно, этот Гнойный сделал про него лучше, чем Мирон про Славу из Хабаровска, на баттле они не были с какого-то перепуга выбранной-назначенной Парой, Мирон был готов к такому повороту, но Гнойный не сказал ни слова об этом, и про Диму… Вообще, после того единственного в гримерке раза, Гнойный не трогал Диму, он цеплял самого Мирона, сколько угодно, в каких бы то ни было позах и смыслах, но Диму — больше — нет. (Этот вопрос прозвучал на маленькой грязноватой кухне одним из первых, так-то. Мирону реально невдомек было, особенно после той детской неудержной реакции, которую он показал тогда, золотая жила же, Слав? Слава тогда отвернулся в заляпанное окно и ответил не сразу. И ответил не шуткой, за что Мирона прошибла острая горячая волна не то благодарности, не то обиды. Слава сказал: «У тебя у самого тогда глаза мертвые сделались, Оксимирон Янович. Так нельзя, не должно быть, даже… Я тебе не хотел такого, даже когда злился, никому такое не надо, живой человек, пусть и жид, так смотреть не должен»). И Димы не было с ними — третьим, когда Мирон понял, это не на баттле случилось, и не потом — на встречах вынужденных-нужных, это вот сейчас только: Слава раздевается, как на спор, с вызовом, раздевается и смотрит из-под челки, и он не Гнойный опять, нифига, и не Сонечка блудливая, он всё ещё мальчик Слава из Хабаровска — это он. Это он разъебал Мирона, разобрал на части, на куски, на детальки, это он интересен, он нужен, он… …Это заканчивается так же внезапно. Мирона отпускает вдруг, Мирона — отпускают, голова не болит, не напоминает больше ебучий огненный шар, внутри тихо. Спокойно. Пусто. Дима. Дима появляется сразу, у него заметно переёбанный вид, мелко трясутся кончики пальцев и губы, Дима молчит и обшаривает его глазами: сверху вниз, с макушки до пяток, наискосок, снова… Мирон несколько раз открывает и закрывает глаза, вроде на месте, ну и что, Дим. «Что это была за хуйня, Дим?» — спрашивает Мирон. Дима тяжело выдыхает: «Понятия, блядь, не имею, но это сделал я», и Мирон ему верит. Как и всегда — верит. Дима всегда говорит ему правду. Значит, они должны поговорить о… О том, как Слава смотрит на своё имя на чужой коже, можно снимать фильмы. Подростковые драмы про трагическую любовь посреди антиутопии, и Мирон сейчас абсолютно серьёзен. Слава не дает ему приподняться на локтях, мягко, но настойчиво прижимает ладонью обратно к дивану (пол на кухне закритиковал Мирон, на столе отказался «терять драгоценную судьбоносную девственность» Слава, оставался ещё ковер в комнате, но там, вероятно, из обрезков ногтей и винных пятен зарождалась потихоньку новая жизнь, поэтому — диван), и Мирон, почему-то, позволяет себе подчиниться этому жесту. Возможно потому, что Слава не настаивает. Он вообще держится так, словно ему не западло в любой момент прекратить. Бросить. Натянуть обратно штаны, покурить на кухне, из форточки помахать уходящему Мирону огоньком сигареты и послать ему вдогонку видосик с блюющим котом. Чисто по фану, рил ток. Он держится так, а ещё повторяет контур своего имени у Мирона на груди раз за разом. Пальцами. Легко-легко, невесомо почти — и с нажимом, до красных полос вокруг. Раз за разом, губами и языком — без звука, шепотом, мокро, прохладно от застывающей на коже слюны, не очень приятно, но Мирон молчит. Славе как будто не хватает взгляда, прикосновений, всего на свете всего, чтобы удостовериться — его имя на чужой груди настоящее. Не нарисованное, не фальшивое, не накладное, его имя у кого-то в коже. У Мирона в коже, на коже и под ней — тоже? Под кожу Слава не лезет. Даже за член Слава держится не слишком крепко, не сжимая — скользя от основания к головке и сосредоточенно (у него кончик языка высовывается наружу) наблюдая за процессом. Слава держит его за член, сложно сказать «дрочит», Слава неудобный, слишком большой, у Мирона затек локоть, диван до пизды скрипучий и даже эта их неловкая пародия на секс вызывает какофонию звуков… … «Из-за этого?! — Мирон толкает Диму в плечо. — Из-за этой фигни ты сделал из моих мозгов фарш? Шесть лет я ебался, тройнички даже организовывал, и тебя всё устраивало!» Дима смотрит внимательно и грустно, Дима говорит, что не хотел. Не делал. Что делать Мирону больно никогда специально не входило в «ту ду лист» Дмитрия Фёдоровича Хинтера, в общем говорит то, что Мирон прекрасно знает и так. А ещё Мирон знает, что такого в этом «этого». Шесть лет он ебался, а сегодня захотел взять другого человека за руку, а когда взял, ребра у него захрустели от затапливающей, непонятной и блядской, ненужной, непрошенной нежности, такой, что трудно выдохнуть, такой, что Дима, собака сутулая, сутулая и ревнивая, чего уж, Дима… …Мирон пытается оттолкнуть тяжелое горячее тело. Слава дышит ему в ребра, дышит сорванно, влажно, долго. Они грязные, мокрые, Мирон пытается объяснить, но Слава, вялый и сонный после оргазма Слава отмахивается и держит Мирона, не пускает, держит и говорит, мягко, шуткой: — Ну ты и девочка, Мирон Янович…— И тогда Мирон толкает его уже по-настоящему, выбирается из-под горячего и нужного тела, Слава смотрит встревоженно… — Не называй меня так, — говорит Мирон и начинает собираться, одежду на грязную кожу, а имя… (А так называл его Дима, и это было не про секс, а про что-то другое, Дима делал так редко-редко, когда Мирон уже засыпал — делал вид, что засыпал — тогда Дима целовал его в то место на затылке, которое бабушка всегда называла «маковкой», и говорил тихо, почти смущенно: «Девочка моя», и каждый раз у Мирона от этого сладко болело внутри, а теперь…) «Я не могу это контролировать, — говорит теперь Дима, — я тебя люблю, жида». «Мы больше не сможем, понимаешь, — говорит Дима, — даже если ты забудешь про эту маленькую кухню, видео с блюющим котом и то, как он не закрывал глаза, даже когда кончал, как будто боялся, что ты выберешь именно этот момент, чтобы свалить». Мирон прилетает в Германию не двадцать шестого, конечно, но близко. Очень близко. «Ты же решил уже, ну, жида», — Дима не спрашивает, Дима встает с черной гранитной хуйни (она холодная, поэтому Дима сидел не прямо на плите со своими датами рождения-смерти, а на подстеленной куртке). Мирон не разрешает себе отвести взгляд. Он смотрит, как Дима с заметным удовольствием оглядывается вокруг, как он пинает ногой камень, как завязывает на поясе куртку. Дима стоит прямо перед ним, он стоит на… В бритый затылок Мирону врезаются слова вперемешку с теплым дыханием: «Девочка моя, Миро, будь — долго, а?», он оборачивается, тянется к голове ладонью, Дима, опять… Когда Мирон снова смотрит прямо перед собой, там пусто. Не, не совсем пусто, конечно, это же кладбище, тут есть дорожки, деревья даже, например, есть черная гранитная плита с именем Димы, а Димы тут нет. Нигде больше нет. — Хлопни меня по плечам! Сильнее, ещё раз, — Мирон улыбается. Мирон чувствует на плечах горячие длинные пальцы, Слава, конечно, остался дома, в Питере. Слава остался дома, но это его ладони сейчас легонько толкают его в спину, и Мирон улыбается. «Разъебу сейчас Диза, — думает Мирон, — отправлю Славе фотку. Он должен заценить, да, Дим?» Мирон думает: «Да, Дим?» и впервые за много лет не слышит (и не ждет) ответа.