Свидетели

Маленький паучок упорно плетет свою паутину, затаившись в углу старого дома. Серебристая нить бежит между его лапками, рисуя сложный узор — высоко, где не достанут его ни люди, ни звери, охочие до сочных паучьих тушек. Струится серебристая нить, пляшут трудолюбивые лапки маленького черного паучка, восемь глазок раз за разом осматривают крохотную комнатку под самой крышей. Не только для маленького черного паучка в то лето становится она убежищем. Юноша с волосами цвета огня мечется по ней, из угла в угол и обратно, сжимая в тонких пальцах то платок с кружевом, что редкая паутина, то воздух, то, видимо, собственное отчаяние да сомнения. Мал паучок, да понимает: когда кто-то так вот из одного угла в другой бегает, верный это знак сильного волнения. А сильное волнение — знак решений необдуманных да глупостей больших, думает паучок, поджимая лапки в почти готовой паутине. Он не видит, как юноша перестает бродить из угла в угол — семь шагов туда да семь обратно, особо не разгуляешься, да и много раз проделывал он этот путь из одного угла комнаты в другой, коротая ночи бессонные и стараясь, чтобы не сорвалось с собственных дрожащих губ его имя заветное. Геллерт. Колдография смотрит на него, кажется, в душу самую заглядывает — прищур глаз разноцветных лукав, волосы светлые волной золотистой спадают на чуть приподнятое плечо. Будто вот-вот подмигнет или засмеется, но не бывать ни тому, ни другому — только глаза опустит, словно задумавшись о чем-то, что выше и важнее, чем все мы. И разговоры он ведет о том, что важнее и выше — о жизни, о смерти и о бессмертии, и о том, что в каждой загадке разгадка кроется, только взгляд надо иметь прозорливый и внимательный, чтобы отыскать ее. И говорит, и часами говорить может — о том, как мир сделать справедливым, а жизнь — мудрой да верной, и в глазах разноцветных в эти моменты такой огонь горит, что ни о чем, кроме этих глаз, Альбус Дамблдор ночами бессонными думать не может. А уж если коснется Геллерт его нечаянно — а нечаянно ли? — кончиками пальцев, вытаскивая из волос огненных травинку, что в них запуталась, так смущение алым румянцем покрывает щеки Альбуса, и заставляет ресницы опускаться, сердце — биться, как сумасшедшее, а тело…. Телу остаются ночи бессонные, да семь шагов из одного угла в другой. И обратно. Духота стоит. Альбус опускается на пол, не сводя глаз с колдографии. Прищур глаз лукавых искушает, соблазняет и заставляет делать то, за что потом стыд удушливой волной окутывать будет. Главное — глаза закрыть крепче, да представить, что не собственная горячая ладонь ласкает напряженную плоть, а чужая, с длинными тонкими пальцами и чуть выступающими каналами вен. Думать — представлять, как Геллерт нависнет сверху, прошепчет что-то, не так уж важно и что, в полураскрытые искусанные губы и прикоснется вот так, как сейчас Альбус к себе прикасается. Сорвет с губ первый стон, как срывают цветы по весне, чтобы схоронить их между страницами старых толстых книг. Бисеринки пота каменьями драгоценными на лбу выступают; вскрикивает рыжеволосый юноша коротко и громко, точно зверь раненый, а дышит часто, загнанно, заполошно. Замирает на секунду, потом поднимается с пола, вытирая руку о кружевной носовой платок с монограммой. Все время здесь кажется ему, что на него кто-то смотрит, хотя кому бы забредать сюда — сперва по узкой лестнице, потом через коридор под самой крышей…. Некому на него смотреть, думает Альбус. Пойди бы кто сюда — он бы обязательно услышал. Прихватив с собой колдографию, он разворачивается и уходит — к новому дню, где ждут его запахи летнего луга, пылинки, танцующие в солнечных лучах, угасающая день за днем сестра, да то, что приносит смысл в эти пустые и праздные летние дни — ожидание встречи с Геллертом. Паучок поворачивается к стене, танцуя на черных лапках. Странные они, эти люди. Не понять ему их, никогда не понять.