Свидетели

«Мы золотом его кудрей гнездо укроем потеплей» (с) Хорошо получалось, ладно. Стенки плотные, крепкие, птенцы могут бузить, сколько им угодно, но не выпадут раньше времени. Холодно только им будет, зимы суровы здесь, не щадят тех, кто еще не оперился. Не разобьешься об лед, выпрыгнув раньше, чем крылья окрепнут, так замерзнешь, если родители не позаботились о тепле, да не отрос крепкий подпушек. Хотя вот хорошее что-то, блестит в траве. Красное, что листья осенью. Сплелось с ним золотое, точно змеи в танце брачном. Так и понесу. Птенцам тепло будет. Черный ворон махнул крыльями, тяжело устраиваясь в почти готовом гнезде. Лето пахло медом и цветущей липой. Дерево, на котором он гнездо свил, тряхнуло. Недовольно повернул ворон голову, задрав клюв, глядя вниз. Золотое и красное. Звуки странные издают. Не понять ему этих бескрылых. - Геллерт, я смеяться не могу больше, — Альбус с размаху впечатался в ствол старого дерева, — я не знал, что за ушами тоже может болеть! На лице Геллерта — только тень улыбки. Хорошие шутки надо рассказывать с серьезным видом, но можно ли сохранять какое бы то ни было выражение лица, когда рядом так заливисто хохочет, сгибаясь пополам, это рыжее недоразумение? Нельзя. Он сдается и тоже смеется, запрокидывая назад голову — светлые кудри по плечам водопадом, и Альбус замирает, любуясь, — отпускает себя, вдыхая поглубже аромат, какой стоит только жарким июльским днем, когда солнце уже почти в зените. Они задыхаются от смеха — оба, и как-то незаметно Геллерт опирается ладонью о ствол старого дерева, чуть повыше головы Альбуса — наверху кто-то то ли ворчит, то ли каркает недовольно, но до этого ли им? — и как-то незаметно и для обоих неожиданно соприкасаются их сухие, напряженные от долгого смеха губы. Впервые. У обоих впервые. Дрожат руки, дрожат губы, первый поцелуй получается неловким и сбивчивым, как черновик, который хочется переписать набело. Они переписывают. Ладонь Геллерта на пояснице Альбуса, гибкой, словно ивовая ветвь, и губы его — поверх его губ. Они разрывают поцелуй только тогда, когда у обоих заканчивается дыхание. - Мы никогда не умрем, — почему-то шепчет Геллерт, и сейчас это кажется правильно и нужно. Альбус всхлипывает, жмется так близко, как будто осталось им несколько секунд до вечной разлуки, и дрожащими пальцами расстегивает верхние пуговицы на чужой белоснежной рубашке. Странно ощущать прохладу кожи под пальцами. Альбус выводит узоры вдоль торчащих ключиц, ведет ниже, чуть коснувшись сосков, оглаживает контуры торчащих ребер. До недавних пор он почему-то думал, что его первый раз будет с девушкой. Ворона, задремавшего в прохладе гнезда, будит вскрик, донесшийся из-под дерева. Альбус запрокидывает голову, ударившись затылком об узловатую кору, и Геллерт принимает приглашение — впивается сперва губами, а потом зубами в нежную кожу шеи, ощущая сладкое и частое биение чужой сонной артерии. Сейчас не важно, что Альбус старше. Не так важно, что Альбус умнее. Важно, что этот старший и умный плавится в его руках, как горячий воск, и льнет, а в глазах у него — только огонь и жажда, утолить которую под силу только ему, Геллерту. Он был щедр — так, как щедры те, кто намерен сторицей взять свое. Ворон опять недовольно ерзает в своем гнезде, потому что Альбус снова вскрикивает — на сей раз сладко, протяжно. Когда шершавые, припухшие от поцелуев губы Геллерта смыкаются на его члене, молчать не получается, остается только шептать да выстанывать его имя, как тогда, в маленькой комнатушке под самой крышей. Только сейчас ему гораздо, гораздо лучше. С губ срывается что-то про «еще», и, кажется, «пожалуйста», но он себя не слышит — только дробь зашкаливающего биения крови в голове. Все кончается неожиданно. Геллерт стоит перед ним на коленях, рубашка расстегнута, смотрит снизу вверх, и во взгляде этом — голод, какого Альбусу раньше видеть не доводилось. Он опускается на колени, строго напротив — не может выносить этого мучительного расстояния между ними, проводит пальцем по вспухшим губам, и целует, целует глубоко и жадно, как не будет больше целовать никого и никогда. На губах солоно, и до него с трудом доходит, что это и есть его собственный вкус. Рубашку с Геллерта он сдергивает так быстро, что тот вздрагивает. - Не могу ждать, — шепчет Альбус, хотя толком еще не может сказать, чего именно. Но Геллерт понимает. Как всегда. Под головой — зеленая трава и почему-то рубашка Геллерта (как она вообще там оказалась), под пальцами — теплая от летнего солнца кожа, внутри — больно, и эта боль почему-то не останавливает. Хочется больше, хочется глубже и уже не пальцами. Геллерт слышит, хотя ни слова не было сказано вслух. Первое движение — тяжело для обоих. Альбус распахивает глаза, в них — слезы, и Геллерт замирает, ждет разрешения, понимая, что едва ли сможет продержаться вот так — дальше. Но прохладная ладонь скользит вдоль позвоночника, слезы Альбус смаргивает и кивает. Можно. Геллерту не сдержать стона, когда твою плоть со всех сторон охватывает тугое и горячее нутро, судорожно сжимающееся от каждого твоего движения. Не получится замереть, даже если очень захочешь. С алых губ напротив срывается «Еще», и не остановиться уже после этой мольбы, только продолжить вбиваться в извивающееся под тобой тело, да чувствовать, как короткие ногти оставляют на плечах глубокие полосы. Волна удовольствия сбивает их одновременно, и стоны их сливаются в один, не разберешь, где чей. Так и нужно. Так правильно. Они долго валяются на траве, болтают обо всем и ни о чем, и рыжая голова Альбуса прижимается к поцарапанному плечу Геллерта. - Знаешь, если бы выбирать, в каком моменте своей жизни остаться, я бы выбрал этот, — Альбус перевернулся на спину и зажмурился от яркого солнца. - Не говори ерунды, — Геллерт потягивается, потому что руку Альбус ему все-таки отлежал, — у нас будет еще множество счастливых минут. Как капель в океане… - И вряд ли будут на свете люди счастливее, чем были мы…. Только черный ворон не понимал этих бескрылых. Ну что это за счастье-то, без теплого гнезда, посреди поляны, да еще и без толкового оперения?