Свидетели

Умирать было не больно. Альбус знал об этом, но все равно удивился — ему казалось, что хоть какая-то боль, хотя бы как от ушиба, должна была быть. Ее не было. Была легкость, было чувство отсутствия чего-то важного (тела, догадался он) и огромного пространства вокруг. В этом пространстве можно было двигаться. Он подумал, что было бы легче, если бы он мог видеть, и он начал видеть. Ему подумалось, что было бы легче двигаться, если бы у него было тело — и у него появилось тело. Теперь он шел по клубящемуся туману в клубящемся тумане. Направление движения было неизвестно, но он знал, что на правильном пути. Из тумана выступили знакомые контуры. Зеркало, накрытое тяжелой темной тканью. Альбус вздохнул. Даже после смерти оно не оставляет его в покое. Он подошел к зеркалу — как будто туман вокруг него начал клубиться сильнее, коснулся ткани — и она упала к его ногам, словно и не держало ее ничего. Неужели то, что нельзя было исправить при жизни, исправит смерть? Он смотрит на свое отражение. Белая борода, любимые очки, какой-то из его любимых нелепых балахонов — смысл прихорашиваться умер вместе с Геллертом. Он подносит к зеркалу ладонь. Стекло отвечает на прикосновение пустотой и холодом. Нужны какие-то слова. — Прости меня, — шепчет Альбус, и замечает, как морщины на его руке разглаживаются. Он поднимает глаза — и там, в зеркале, ему снова 16. — Прости меня, но я не мог поступить иначе. Просто не мог. Этого недостаточно. Он знает. Но нужных слов нет. Хочется плакать. Он прижимается лбом к пустому стеклу и дает волю слезам. Соленые капли падают в туман и растворяются в нем. — Я должен был защитить тебя, — шепчет он, не поднимая головы. — Но я был слаб. Я даже себя защитить не смог. Я должен был… И он снова и снова касается ладонями холодного стекла. — Прости меня, — исступленно шепчет он, вглядываясь в клубящийся туман за спиной собственного отражения. Там пусто. Никого и ничего нет. — Все, чего я хотел — чтобы мы были вместе. Ты и я. При жизни или в смерти, не имеет значения. Потому что все это время для тебя были важны магглы, волшебники, политика, а для меня были важны только мы. Прости. Под ладонями плещется тепло, и кто-то переплетает свои пальцы с его. Геллерт немногим младше Альбуса, и он выходит из зеркала так легко, словно перешагивает порог его комнаты, как делал множество раз. Он продолжает держать Альбуса за руку. Его волосы золотом струятся по плечам, а разноцветные глаза смеются. Дамблдору приходится отступить на шаг, но Геллерт подходит к нему близко-близко. Смотрит в глаза. — Это ты меня прости. И обнимает — уверенно и крепко, как умел только он. Дамблдор снова плачет — смерть сделала из него какую-то кисейную барышню — уткнувшись лицом в белоснежную рубашку Геллерта, а тот гладит его по дрожащей спине. — Тише, тише, — шепчет Геллерт ласково, и нет в этой ласке ни обмана, ни хитрости, ни смыслов сокрытых. — Мы теперь всегда будем вместе. В конце концов, я ведь тоже хотел только этого. Правда, понял это слишком поздно… Прости меня, Альбус. На ресницах разноцветных глаз дрожат первые слезинки, но Альбус этого не видит. Это видит только клубящаяся вокруг них пустота, которая становится их последним свидетелем.