Свидетели

Ну вот, опять попалась. Жаба недовольно квакнула, когда узловатые бледные пальцы перехватили ее поперек прохладного брюшка — крепко. Не вырваться. Жаба хотела на свободу. Ей не нравилось сидеть в прозрачной колбе, да и вид пустых колб, в которых раньше сидели ее менее везучие соседи, предлагал ей только один вариант будущего. Этот вариант жабу не устраивал, и она решилась на побег. Неудачный. В мире жаб не очень-то жалуют неудачников, потому что они обычно мертвые. Пальцы сжались сильнее, жаба пискнула… И почувствовала на своей влажной шкурке холодок сквозняка. Тиски, сжимающие ее бока, ослабли, она дернулась всем тельцем — и упала на прохладный каменный пол. - Эй, держи жабу, последняя! — крикнул Геллерт в открывшуюся дверь, но силуэт, возникший в дверном проеме, был слишком статен для мальчишки-прислужника. Альбус, в своей неизменной серой жилетке, прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. Он выглядел усталым и больным; под глазами залегли серые тени, которые были заметны даже в пляшущем пламени свечей. Браслеты на руках тускло поблескивали в полутьме кабинета. Геллерту не нужно было на него смотреть, чтобы понять, что в глубине глаз профессора плещется темное, голодное. Вожделенное. Мерлин с ней, с жабой, решил Геллерт. И зелье этому Мерлину туда же. Вечер становился гораздо, гораздо, гораздо интереснее. Альбус буравил его взглядом, не двигаясь с места, и Геллерт танцующей походкой приблизился к нему, легко касаясь металла браслетов кончиками бледных пальцев. - В Министерстве догадались, — прошептал он, лаская взглядом тонкие запястья профессора. — Эти крысы обо всем догадались и теперь пытаются за тобой следить… Можешь передать им, что я ценю их внимание, но не нуждаюсь в нем. - Догадались, — Альбус кивнул. — Вернее, догадываются. Они в процессе. Холодная ладонь коснулась его щеки, лаская, и он с глухим стоном прижался к ней, пытаясь раствориться в этом прикосновении. Навсегда. Он был не в силах унять сбивчивое дыхание, часто и неровно рвущееся из груди, согревающее холодную кожу Геллерта. Как. Же. Он. Скучал. Рука Геллерта, согретая его дыханием, одарила лаской подбородок, спустилась ниже, пальцы слегка сжали шею. Альбус опустил глаза, зачарованно любуясь контрастом мраморной кожи и плотного черного рукава плаща. - Смотри на меня, — приказал Геллерт, и Альбус подчинился. — Ты ничего не знал. Скажи им, что ничего не знал. Что не догадывался о том, кто я и что делаю. И чего хочу. Они поверят. Давление пальцев на шее ослабло, и Альбус поймал ладонь Геллерта, чтобы поднести к губам и покрыть спешными, горячими поцелуями каждый доступный ему сантиметр кожи. Да, думает он, они поверят. А я всю жизнь буду лгать, всю оставшуюся жизнь буду делать вид, что ничего не знал. До самой смерти. Геллерт простит эту ложь — уже простил, заранее, но Альбус никогда не простит себя. Не за то, что ему предстоит лгать всему миру до конца своих дней. Даже не за то, что о планах и деяниях Геллерта он знал все, что мог и даже чуть больше, чем ему полагалось. А за то, что на деяния эти, темные и жестокие, и на жертв этих деяний, ему было наплевать. - Все так всполошились, — прошептал он, продолжая покрывать сетью поцелуев теплеющую кожу, — из-за того, что произошло… Из-за этих… Он не мог назвать их людьми. Жертвами тоже. И, конечно, он не мог произнести слова, за которыми скрывается правда. Но Геллерт понимает. Всегда понимал. Всегда поймет. Альбус слышит хриплый, безумный смех. Он знает этот смех. Он его помнит. Он его любит. - Ради общего блага, Альбус, — Геллерт отнимает руку от его жаждущих губ, запускает пальцы в рыжие пряди на затылке и притягивает профессора к себе. Альбус послушно следует за этим прикосновением, он делает шаг навстречу — и проваливается в объятия, которых так жаждал, как будто тонет в черной глухой воде. Альбус Дамблодор никогда так не нуждался ни в чьих прикосновениях, как сейчас. Он чувствовал, как Геллерт снимает с него жилетку, и вспоминал, как ласкал себя в мрачной темноте профессорской спальни, мечтая лишь о том, чтобы вновь почувствовать тяжелый член любовника на своем языке. Он хочет сказать, как скучал, как тянул бесконечные часы до этой встречи, но изо рта почему-то вырывается только любимое имя и бессвязный шепот. Геллерт неистово покрывает его шею жадными поцелуями, которые очень скоро сменяются болезненными укусами, и каждый из них срывает с губ Альбуса новый глухой стон. Поэтому он делает все, что может сделать: коротко касается губ Геллерта своими — и падает на колени, проводя напоследок руками по грубой ткани широких брюк, заправленных в узкие высокие сапоги. Как расстегивать всю эту амуницию, Альбус понятия не имеет. Приходится делать то, что он может, с тем, что у него есть. Он прижимается щекой к блестящей лаковой коже голенища, стараясь не думать о том, что собирается сделать. Чтобы не думать, он просто делает. Склоняется ниже и касается губами темного блестящего мыска. Ему кажется, что улыбка Геллерта осязаема. Поднимает глаза — так и есть. И, не разрывая зрительного контакта, он высовывает язык и нарочито медленно проводит его кончиком по блестящей лаковой коже сапога. Ему нравится видеть, как в разноцветных глазах пляшут черти. Ему нравится думать, что он, Альбус Дамблдор, этих чертей вызвал. Того, как его подхватывают на руки, он не чувствует. Того, как на пол с широкого и старого стола падают книги, он не слышит. Понимает только, что лежит, распятый чужим телом, на этом ужасно скрипучем столе, и мучительно пытается расстегнуть очередную застежку сложной формы, скрепляющей одежду Геллерта где-то сбоку. - Будь послушным и терпеливым, — шепот обманчиво ласков, и Альбус подчиняется, выпуская из пальцев неподатливый кусок металла. В награду ему разрешают расстегнуть верхние пуговицы на рубашке Геллерта, и касаться стремительно теплеющей кожи на груди и шее, пока сам Геллерт осторожно стягивает с него брюки, и уже гораздо менее осторожно мнет в ладонях ягодицы, слегка разводя их в стороны, намеренно игнорируя колом стоящий член. Альбус ловит его жадный, голодный взгляд; все, на что профессор сейчас способен — умолять. - Возьми меня, — хрипло шепчет он, и широко разводит длинные ноги, призывно потираясь промежностью о грубую ткань брюк своего любовника. — Не могу больше ждать…. Геллерт Грин-де-Вальд, главная угроза магического мира, может быть невероятно щедр, если его хорошо попросить. Просить Альбус умеет. И — особенно в такие моменты, когда чувствительное нутро сладко терзают умелые и сильные пальцы — любит. Он извивается на скрипучем столе, стараясь получить еще, больше и глубже. Дергает бедрами и вскрикивает от яркой вспышки боли и удовольствия. Геллерт ухмыляется, замирая над его распростертым на столе телом. - Я могу ничего не делать — ты все возьмешь сам. Альбус в ответ может только слабо стонать, потому что в этот самый момент Геллерт сгибает пальцы внутри его дрожащего от удовольствия тела. - Ненасытный, — продолжает Геллерт, медленно вытаскивая из него пальцы, оставляя после себя зияющее, точно открытая рана, ощущение пустоты. Альбус закрывает глаза. Геллерт никогда не позволяет ему прикасаться к его одежде, и Альбус не желает знать причин. Просто подчиняется и ждет, пока комок из смятой рубашки не займет место под его поясницей, чтобы послушно прогнуться и развести ноги шире, выставляя себя напоказ. Он врет себе, что потом ему будет за это стыдно. Он чувствует твердую и горячую плоть, прижимающуюся к его сладко ноющему, припухшему от спешных ласк входу. Он распахивает глаза и ловит взгляд Геллерта, когда тот мучительно медленно и сладко проникает в него. Альбус скрещивает лодыжки на мокрой от пота пояснице главной угрозы магического мира, и на весь этот магический мир со всеми его обитателями ему становится окончательно плевать. Геллерт разрывает на нем рубашку и впивается зубами в тонкую кожу над ключицей, срывая с искусанных губ слабый вскрик. Начинает мучительно сладко двигать бедрами — и вскрик перетекает в стон. Пальцы Альбуса скользят по чужим плечам, впиваются в кожу, пока сам Альбус извивается от удовольствия, сбивая любовника с ритма, продолжая шептать свое непотребное «Еще, сильнее, пожалуйста, еще». Геллерт дает ему еще. Движется резче, и в награду за каждое движение получает полустон-полувскрик. Альбус уже на грани — глаза закатываются, пульсирующие стенки туго охватывают член любовника, и тому приходится думать о жабе, которую упустил накануне, чтобы не кончить от этой одуряющей жаркой тесноты да громких стонов, наполнивших кабинет. Профессор хнычет и тянется рукой к собственному члену, не в силах больше ждать, но сильная и хлесткая пощечина заставляет его отдернуть руку. - Мы договаривались, — дыхание Геллерта сбилось окончательно, слишком сильно сжал его в себе Альбус в момент удара, слишком горячим и мучительно узким был он там, внутри, — если ты захочешь кончить, скажи мне об этом. Альбус запрокидывает голову — на шее алыми пятнами расцветают будущие синяки, следы жадных поцелуев и сильных укусов, артерии пляшут бешено, не в силах сдерживать удары рвущегося из груди сердца, а непослушную руку он подносит к губам, прикусывая костяшки пальцев. - Сделай это, — хрипло шепчет Дамблдор, и Геллерт склоняется к нему, легко касаясь губами губ, на секунду замирая внутри, прежде чем положить ладонь на шею профессора, да с силой сдавить пальцы на бешено бьющихся артериях. Альбус кончает сразу же, как только перед глазами темнеет. Он хрипит, выгибается и до крови царапает короткими ногтями плечи своего любовника, и этого оказывается достаточно, чтобы тот кончил следом, заполняя своим семенем содрогающееся в сладких судорогах тело. Иногда всем нам нужно немного боли. Какое-то время они просто лежат, не в силах пошевелиться: Альбус, глядя в потолок, постепенно приходил в себя, а Геллерт пытался поймать где-то на периферии абсолютно пустого сознания мысль о том, куда же могла деться жаба, которую он сегодня упустил. Под столом кто-то квакнул.