Слепой художник

      Привет. Меня зовут Ник. Мне всего лишь пятнадцать лет (скоро шестнадцать, но это не имеет значения), однако мои художества известны многим. Родители продают их за баснословные деньги. Вы же знаете, что такое экспрессионизм? Если нет, то я поясню. Это своего рода течение в искусстве, которое пользуется спросом среди высших слоёв населения. По крайней мере, мне так сказал какой-то мужчина в городской галерее.       Все бы ничего, но я не вижу свои каракули. Мои картины стали известны только благодаря тому, что я слепой и совсем ничего не вижу. Повезло родиться ущербным существом, ни дать, ни взять. Я даже понятия не имею, как выгляжу. Мать говорит, что я худой, бледнокожий и с темными волосами. Интересно, я хоть чуточку симпатичный? А родители, а брат и сестра красивые? Да, у меня есть ещё старшие брат с сестрой. Даня, так зовут моего девятнадцатилетнего брата, вечно сидит в компьютере. А семнадцатилетняя сестра Роза любит читать книги. Ещё я знаю, что у неё очень длинные волосы. Я это знаю, а вся моя семья это видит.       Кстати о семье. Родители меня не любят и не переживают даже тогда, когда я спотыкаюсь обо что-то. Уже привычно слышать от них высказывания: «Жаль, что ты и в этот раз не свернул себе шею». Ничего удивительного в их реакции нет: иметь такой камень, как я, который каждый раз тащит всех вниз за собой. Отец пару раз бил меня, но я ляпнул об этом психотерапевту года четыре назад. Реакция была ожидаема: врач сказала, что натравит на нашу семью детдом. Даже не знаю, что лучше: жить в семье, которая тебя не любит, или отправиться в детдом, где ситуация будет ещё хуже. Но у меня есть Роза, которая единственная поддерживает со мной очень теплые отношения.

***

      Очередное жалкое утро, возможно солнечное или же пасмурное, в которое я снова проснулся. Мне дико не хотелось вставать, но Роза с грохотом ворвалась в мою комнату и плюхнулась на кровать. — Доброе утро! — радостно закричала она. — Ух, сегодня погода просто отличная! Летнее солнце, ты не представляешь, насколько оно красиво. Хочешь расскажу? — Нет, — бурчу я в ответ, — я хочу спать. — Неправда! Ты уже не спал, когда я вошла. — Ты не вошла, а влетела. Интересно, если бы дверь была закрыта, то ты бы сломала дверь или же себя о неё? — Что за философские вопросы? Итак, описываю тебе вид за окном! Деревья все зеленющиеее… — А какого цвета твои глаза? — перебил её я. — Эээ… — замялась та. Мой вопрос явно привёл её врасплох. — С чего это ты вдруг спросил? — Мне просто почему-то стало интересно, да и я думал об этом до этого. — Тогда ответь сперва на мой вопрос, и тогда я отвечу на твой, — её звонкий смех разрушает тьму в моих незрячих глазах. Это сравнимо с фейерверками, которые окрашивают чёрное небо разными цветами. — Ладно. Что за вопрос? — Как ты различаешь цвета, если не видишь ничего?       Я немного помолчал, а после, собравшись с мыслями, выдал: — У каждого цвета своя энергия. Когда ты теряешь или не имеешь с рождения какого-то физиологического фактора, то недостаток компенсируют другие. На ощупь я понимаю какой цвет. Пальцами я понимаю, какую энергию имеет этот цвет. — А ещё вопрос можно? — я красноречиво посмотрел в её сторону, всем своим видом выражая недовольство. — Ну, пожалуйста! Ну, единственный! — Ладно. Только один. — Ты видишь сны?       Я опешил от этого вопроса. Каждый день она о чем-то спрашивает меня, но этот вопрос заставил меня сжаться в комок и спрятаться под одеяло. Нет, я не вижу сны… Почти… Они крайне редки и нечетки. Я так сильно нуждаюсь в них, что каждый свой сон помню чуть ли не наизусть. — Ники, прости, я не хотела… — Моя очередь задавать тебе вопросы! — мой голос был раздраженным. — Какого цвета твои глаза? — Голубые. — А у Дэна? — Серые, как камни на берегу моря. — А у родителей? — Тоже серые, как и у Даньки. — А мои…       Ответа не последовало. Молчание держало в напряжении. — Рози? — Красивого… — в её голосе отчетливо была слышна нотка печали. — Какого цвета радужка моего глаза?       Снова молчание. — Пожалуйста, Рози, — взмолился я. — Я не понимаю почему ты молчишь. Скажи честно. Меня таким уже не расстроишь. — Её нет. И зрачков нет. У тебя мутно-белесые глаза. — Жалко. — Почему ты так неожиданно спросил о таком? Ведь никогда не интересовался. — Не знаю. — Ты расстроен? — Нет, просто немного жалко, — на самом деле я не мог понять, что чувствую. Может, это было смятение? Чувства до сих пор вводят меня в ступор.       По стенке я дошел до ванной, чтобы умыться. Ор матери был так громок, что чуть не оглушил меня: — Ник, ты должен нарисовать сегодня что-то новое! Удиви этих тупых богачей! Нарисуй природу!       Я — один из доходов семьи. Я их нефтяная вышка. Даже если не хочется, ты всё равно должен нарисовать хоть что-то так, чтобы это понравилось всем.       На кухне Рози налила всем чай и поставила большую, судя по звуку, тарелку. — Ники, угадаешь, что я приготовила сегодня? Это можно есть руками, — она всегда такая улыбчивая и радостная. Завидую её оптимизму. И тому, что все могут видеть её улыбку, в отличии от меня.       Я взял в руки приготовленное ею блюдо: — Хлеб. И на нем что-то лежит. Это бутерброд, как и вчера, и позавчера… — Правильно, а что за начинка? — слышу добродушный смешок.       Очень вкусно пахнет. Завтраки всегда готовит Рози. — Плавленый сыр и ветчина, ещё тут чувствуются специи. Это печеные бутерброды? — Да! — восторженный голос. Будто ей лет двенадцать. Она всегда старается видеть во всем только хорошее. Рози хочет выучиться на психолога и помогать людям. Она тонко намекнула, что мне тоже поможет. Помню последнюю встречу с психотерапевтом несколько месяцев назад. Это было ужасно. Мне пытались что-то вколоть, чтобы ввести в сон. Понятия не имею зачем. Новые методы какие-то. После таблеток я чувствовал себя слишком странно, поэтому на следующий сеанс упирался всеми четырьмя конечностями.       Сидя за мольбертом в своей комнате, я трогал листья разных деревьев, которые помогла мне собрать Роза. — Природу рисуй, говорю. Придумай что-нибудь, — мать даже не пыталась скрыть раздражение. — Я думаю. — Что думать? Взял кисть и рисуй! Сегодня выставка. — Я не поеду. — Поедешь, куда ты денешься. — Мам… — Не мамкай мне тут! Я сказала, что ты поедешь, значит, ты поедешь.       Она вышла из моей комнаты, продолжая ворчливо бубнить. Так бубнить, чтобы я слышал каждое её слово: — Надо было аборт сделать. Бестолочь! На шее сидит и делать ничего не хочет. — Зачем тогда нарожала весь этот зоопарк?! Говорил, надо было контрацептивы использовать! — голос отца. Он был нейтрален ко всем нам за исключением матери, как мне думалось до определенного момента. Они постоянно ругались между собой, но приходили к согласию в одном: в том, чтобы напиться. — Ники, не обращай на неё внимания, — Рози успокаивающе похлопала меня по спине. — Она не в себе. У неё ж это… Как его там… Депрессия, вот. Врач её сказал… — Угу. С рождения. Сегодня она была более оригинальной, чем обычно. Аборты в реплику вставила. Самое ужасное, что я зависим от вас всех. Она раздражается только из-за меня. Я — обуза, вот кто. — Ты опять начинаешь? Перестань. Не расстраивайся. Пропускай всё мимо ушей. — Я не знаю, как мне нарисовать листья, — говорю я, продолжая мусолить их в своих руках. — Как нарисовать то, что ты никогда не видел.       Затем я взял сухую кисть и начал трогать её ворсинки. — Некоторые листья по форме похожи на вот эти кисточки, — тянусь в сторону, где, по идее, должны были находиться Роза, кисть и листик. Что ж, надо работать.