Make it work

Я учу свое сердце не хотеть, раз иметь не может. Э. Уоке «Цвет пурпурный»

      Яркий свет больших, квадратных, люминесцентных ламп, встроенных в потолок, падает на светло-серую поверхность стола, и от этого Джон чувствует очень неприятную резь в глазах. Надо же, удивляется он. Последний раз столь паршивые чувства он испытывал, когда подписывал свой последний контракт с доблестной английской армией. Известно, чем все обернулось. Странно, но это происходило точно в таком же кабинете. Точно так же в затылок ему глазели прямоугольные лампы, свет от которых был не совсем понятного цвета — не то желтый лимонный, не то бледный, почти мертвенный голубой; точно так же резало глаза, но Джон все никак не решался поднять руку, чтобы потереть раздраженные красноватые веки.       — Скажите, Элла, — он уже давно обращается к своему психотерапевту по имени, опуская осточертевшее «мисс Томпсон», — Почему это помещение вызывает у меня ассоциации с комнатой для допросов? Джон пытается улыбнуться, дабы показать, что это была шутка, но улыбка получается измученной и даже в некоторой степени напоминает гримасу.       — Вы снова плохо спали, капитан? – женщина напротив мягко игнорирует вопрос и продолжает отстраненно рассматривать записи в своей папке. Почерк у нее на удивление ровный, почти каллиграфический, что всегда вызывало у Джона некоторое уважение. Бытует поверье, что все врачи пишут как курицы лапой, а Элла приятно разрушала этот приевшийся до чертиков стереотип: писала хоть и быстро, но буквы получались подогнанными друг к другу, как хорошо сколоченные доски в заборе, отчего мужчине порой казалось, что написанное принадлежит руке машины. Однако Элла Томпсон была, к изумлению Джона, живой, и порой это пугало еще больше.       — Вы прекрасно знаете, что мое состояние не меняется.       — Что на этот раз? — вопрос повторялся едва ли не каждый день, но сегодняшняя обстановка давила на нервы, и именно поэтому Джон чувствовал, как начинает потихоньку раздражаться. С такого безобидного диалога начинались все их встречи, но Томпсон обычно приходила к пациенту, когда тот находился в комнате отдыха или в каком-нибудь другом месте. А здесь, в люминесцентном свете, Джон чувствовал себя просто отвратительно. Казалось, что его загнали в угол, и воздуха становится все меньше и меньше, или, что еще хуже — притащили в изолированную от всего мира каморку. Папка, лежавшая на светлой, бликующей поверхности стола нервировала намного больше обычного, потому что была непохожа на ту, с которой обычно приходила психотерапевт.       — Все как обычно, Элла, все как обычно.       Капитан Джон Хэмиш Ватсон лжет. Вы только подумайте.       За мыслями следует усталая улыбка. Кошмары преследуют его: не днем, так ночью, — а он ничего не может с этим поделать.       Взрывы, пальба, Афган. Взрывы, пальба, Афган… Взрывы, пальба… Афган.       И опять, и опять.       Вся эта мясорубка перемежается разве что только с другим сном, который причиняет боли не меньше, а может, даже и больше. Это сон о страже без проводника. Страже без будущего. Каждую ночь Джон просыпается от того, что в него стреляют. Пальцы дрожат, а мокрое от пота тонкое одеяло давно сброшено на пол: болезненно сжавшееся, вызывающе-белое. Ожидания в который раз не оправдываются — крови нет. Но Джон еще минут десять не может расслабиться, чувствуя, как немеют от фантомных болей мышцы правой ноги. Примерно через час веки снова прикрывают усталые глаза, однако и этот сон длится не так уж и долго. Правда, теперь он просыпается от нехватки воздуха. Встать с кровати сразу не получается, а когда удается, приходится хромать к окну, чтобы хоть немного приоткрыть форточку, которая и без того оказывается открытой. Тогда Джон распахивает окно, чувствуя, как ночной воздух с налета проходится по его лицу влажным, широким, прохладным языком, однако сбитое дыхание не выравнивается.       Еще полчаса он проводит, глядя на улицу и тяжело опираясь локтями о жесткий подоконник. Ветер осторожно проводит холодными пальцами по скулам и ушным раковинам бывшего военврача, служившего в Афганистане, но Джон не чувствует ни облегчения, ни успокоения.       Несколько дней назад цикличность кошмаров внезапно разорвалась. И ему приснился Лондон.       Господи, думает Джон, боже правый, как давно он не был там, в городе, похожем на связку больших пульсирующих артерий. Ему кажется, что территория госпиталя в пригороде, где он обязан находиться, напоминает пыльный маленький чулан, хотя реабилитационный центр сверкает широкими коридорами и высокими потолками. Открытого окна уже мало, хочется свободы, свежего воздуха… Лондонского тумана. Хорошего, крепкого чая несколько раз в день. Домашнего тепла.       Обо всем этом он думает, глядя в серую поверхность стола. Комната сделана в вызывающе светлых тонах. И это уже раздражает. Джон безумно желает окунуться во тьму, спрятаться от этого всевидящего, воспаленного, люминесцентного, плоского, ужасно яркого, заставляющего резь в глазах усиливаться, квадратного… ока. Завернуться в ночь, полностью выжечь из себя это место, удалить все файлы из памяти, стереть, вырвать жесткий диск и блок питания с корнем, отключиться и очнуться совсем другим человеком. В Риджентс-парке. На скамейке. Где-то неподалеку будет гулять мама с ребенком, а по другой стороне улицы ребята будут идти в школу или на дополнительные занятия. Напротив будет работать какая-нибудь забегаловка с дешевой едой. А он будет сидеть на скамейке под деревом, постепенно теряющим свои листья, и дышать полной грудью.       Но пока что это невозможно. Иначе операция по сваливанию из этого лепрозория произошла бы уже давно…       — Капитан, ваше состояние остается нестабильным, — мисс Томпсон говорит ровно, почти бесстрастно, или ему только кажется, что ее голос не выражает эмоций? — Полагаю, вы уже прекрасно знаете, что нам требуется для его стабилизации.       — Моя подпись, конечно же, — жест безысходности у Джона в последнее время отрабатывался неоднократно, а потому в этот раз вышел более чем убедительным.       — В общем и целом — да; но вы должны понимать, что ваша подпись — это согласие. А согласие — залог исцеления.       — Господи, док, — не выдерживает Джон, чувствуя, как внутри натягивается тугая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Какое может быть исцеление? Вы вообще видели меня? Пожалуй, слово «исцеление» здесь неуместно, давайте начистоту! К тому же, не могли бы вы повторить, на что я должен согласиться, поставив свою подпись в ваш сраный документ? — Элла благоразумно молчит, а поэтому он сам повторяет то, что вот уже несколько месяцев талдычит ему психотерапевт: — Подписаться на связку с неким проводником, которая, якобы, улучшит мое самочувствие?! Вы вообще в каком мире живете? Я хоть и страж, но мне эти кандалы, в виде какого-то непонятного проводника, даром не сдались! Вы понимаете, что, связывая меня с ним, лишаете всяческого будущего?! Даже если мне станет лучше…       — Мы не можем отпустить вас, пока ваше состояние не улучшится, Джон, — с нажимом произносит мисс Томпсон, складывая руки на столе. Ее взгляд прошивает Джона насквозь, но это лишь подстегивает его к продолжению конфликта.       — Да, разумеется, вы не можете отпустить меня, пока мое состояние не придет в норму, но для того, чтобы оно улучшилось, мне нужно связаться с проводником. Впрочем, стопроцентных гарантий не наблюдается, и, связав себя с ним, я буду фактически обречен!       — Что вы подразумеваете под словом «обречен», капитан? Если все пройдет успешно, вы будете абсолютно здоровы.       Ее голос внезапно начинает щекотать нервы. Раньше Джон был рад поговорить с Эллой, но сейчас…       — Я подразумевал именно то, что хотел подразумевать, док. Вот я соглашаюсь. Ставлю свою подпись. Вы связываете меня с проводником. Мне становится лучше. Но вы не учли кое-что. Во-первых, я не сторонник вот таких вот контрактов по расчету. С некоторых пор я, честно говоря, вообще не жалую какие-либо контракты. Касаются они моей смерти или же, наоборот, спасения. Я, знаете ли, человек глубоких моральных устоев, и потому ни за что не стану связывать свою жизнь с каким-то встречным-поперечным. Во-вторых, я уже прекрасно понял, что это тоже будет военный, а значит, с его помощью, вы — может, и не вы лично, а кто-то другой, кому это может быть нужно, — легко сможете следить за мной и после моей выписки. Или, чего еще доброго, этот гаденыш не захочет уходить в отставку. Впрочем, мне-то без разницы, подорвется он на мине или ему вспорют глотку террористы, не правда ли, док? Нет! Если что-то подобное случится, моя жизнь станет еще хуже того, что со мной происходит сейчас! Я, конечно, понимаю, что ветеранам просто положено быть в некотором роде инвалидами, но я могу и умереть, если наша совместимость будет высока!       — Джон, не заставляйте меня добавлять в вашу карточку сведения о паранойе.       — Делайте что хотите, — огрызается тот, силой заставляя себя разжать кулаки и положить раскрытые ладони на поверхность стола. Контраст жара разгоряченной кожи и прохлады металла настолько разительный, что Джона на мгновение будто перемыкает, из-за чего он не улавливает начала фразы своего лечащего врача:       - …не можем. Заставлять вас мы не имеем права. Но я настоятельно рекомендую вам согласиться, потому что это единственный расклад, при котором вы можете покинуть реабилитационный центр. Возможно, капитан, вы не понимаете всю серьезность ситуации. С вашим посттравматическим стрессовым расстройством, - Элла произносит это развернутое название только в особых случаях, когда дело касается чего-то очень важного, хотя в обычной повседневности ограничивается односложной аббревиатурой «ПТСР», - Мы не можем рисковать, так как с каждым днем вы демонстрируете нам все большие проблемы с самоконтролем.       Джон откидывается на спинку кресла и снова криво улыбается. Конечно. Проблемы с самоконтролем. Агрессия. Посттравматическое стрессовое расстройство. Теперь еще, возможно, и паранойя. Роскошно.       — Я хотела бы, чтобы вы знали, капитан, — собеседница аккуратно вынимает из папки досье и, положив его на стол, медленно двигает в сторону Джона. — Вот тот человек, который согласился быть вашим потенциальным проводником. Если вы этого захотите, разумеется. Поверьте, — она заглядывает ему в глаза, молчаливо прося дослушать до конца. — Я не желаю вам зла, а просто делаю то, что в моих силах. На данный момент в моих силах предложить вам подобный расклад вещей. Все остальное — согласитесь вы на мое предложение или откажетесь — решать вам. Но, как ваш друг, я советую хотя бы рассмотреть это досье. Просто посмотреть. К тому же, хотелось бы заверить, что никто никогда не станет связывать стража с проводником против его воли. Против вашей воли, Джон. Еще одна хорошая новость состоит в том, что вы можете познакомиться с этим человеком лично. Согласитесь, это тоже дает некоторую фору, ведь, узнав его получше, вы можете изменить свое решение, так как, возможно, поймете, что именно этот человек вам и подходит больше всего. Таким образом, можно убить двух зайцев, ведь связка принесет вам исцеление — и физическое, и моральное.       Джон тяжело вздыхает и, наконец, поднимает руку, чтобы потереть пальцами раздраженные веки.       — Вы выглядите уставшим и измученным, капитан, но и отдых не приносит вам облегчения. Попробуйте все же, хорошо? Вполне вероятно, что именно это — ваш шанс покинуть госпиталь для ветеранов и, в конце концов, вздохнуть полной грудью, — Элла Томпсон поднимается из-за стола и собирает все сделанные за сегодняшний сеанс записи в свою папку, намеренно оставив перед пациентом несколько скрепленных друг с другом листов — досье неизвестного проводника. Уже приближаясь к выходу из кабинета, она разворачивается и, располагающе улыбаясь, договаривает: — Через два дня ответьте мне, пожалуйста, согласны вы или нет. Если да, то я в самое ближайшее время связалась бы с проводником и договорилась о встрече. Всего доброго, капитан.       С этими словами мисс Томпсон поворачивает полированную ручку и открывает дверь.       — Погодите, — голос у Джона хрипловатый, будто бы он только что проснулся, и Элла удивленно оборачивается к пациенту.       — Да? В наступившей тишине слышно только жужжание лампы, встроенной в потолок.       — Я согласен.