Make it work

Время не лечит. Оно приводит к равнодушию. Оно убивает все то, что мы так любили. Януш Вишневский

      За стеклом проносятся длинные полосы пустующих полей. Они тянутся к самому горизонту, простираются на много километров вдаль, но Джон, почему-то, не чувствует себя так, будто выбрался наконец-таки из проклятой лечебницы. Природа отнюдь не способствовала поднятию настроения. Машина мисс Томпсон, летела вдоль по шоссе, не сбавляя скорости ни на мгновение.       Автомобиль мчался. Поля оставались голыми. Кое-где они, все же, были испещрены глубокими рытвинами, которые, по всей видимости, оставили после себя комбайны, собиравшие урожай. Пшеницу или ячмень. А может, овес. Заметить эти земные шрамы на такой скорости было сложно, однако Джон видел их поразительно отчетливо, будто это были не поля, а его собственная надежда, изгрызенная вдоль и поперек различными сомнениями.       Не сказать, что данный пейзаж в точности совпадает с тем, что хотел бы увидеть капитан Джон Ватсон. Совсем не сказать.        – Вы рады, что смогли выбраться за пределы госпиталя? – руки Эллы, лежащие на руле, не были красивыми. Коротковатые пальцы, маленькие ладони… И это, пожалуй, единственный минус в ее внешности, который, по крайней мере, можно заметить сразу, не разглядывая женщину пристальней, чем того требует формальная вежливость.       – Безумно, – отстраненно и одновременно с тем горько вздыхает Джон, не отрывая взгляда от неутешительного пейзажа за стеклом. – Как с одного кладбища на другое попал.       – Такими комментариями вы только усугубляете ваше состояние. Как будто это и не вы так рьяно хотели вырваться из «проклятущего лепрозория», по вашим же, кстати, словам. И да, постарайтесь сделать лицо подружелюбней, если уж на то пошло. Уверена, мне не стоит напоминать, что это мы едем к человеку, а не он к нам. Попробуйте порадоваться загородной природе. Знаете, какой здесь, вдали от крупных городов, чистый воздух? Открыть вам окно?       – Пожалуй, обойдусь, – на его лице появляется усмешка. – Все-таки, еще не настолько озверел. А что, док, я сильно смахиваю на пса?       Мисс Томпсон впервые за несколько дней слышит в голосе Джона подобную интонацию. И, понимая, что это почти радость, цепко хватается за тему для разговора, которую неожиданно подбрасывает ей он сам, что удивительно:       – Знаете, умение сравнивать пациентов с животными не похоже на что-то, связанное с обязанностями человека моей компетенции. Честно признаюсь, вряд ли вы сумеете найти кого-либо, кто с точностью скажет, похожи вы на пса или нет, а если да – то на какого.       Она выбрала верную тактику, думает Джон, начиная улыбаться. Слишком хорошо изучила его за эти полгода. Элла прекрасно знает некоторые из точек воздействия на одного человека, группу людей и на него – Джона Ватсона. Иногда это кажется чудовищно подробно разработанной стратегией, иногда – чем-то из разряда «ткни-пальцем-в-небо», но эффект почти всегда один. Нельзя просто так сказать человеку, что он чего-то не сумеет, и услышать в ответ равнодушное согласие с собственным бессилием. Возможность спорить – один из показателей жизни.       – Не скажите, мисс Томпсон, – он прижимается затылком к тканевой обивке пассажирского сиденья. – Я думаю, вы прекрасно справились бы с этим заданием. Так ответьте же, черт подери, похож я на пса или нет?       – Даже не знаю, какой из ответов вас не обидит, капитан, – Элла тоже начинает лукаво улыбаться. Улыбка у нее красивая. В уголках глаз пролегают едва заметные солнечные лучики.       – Нет уж, жгите. Честно обещаю не обижаться. Можете даже припомнить какую-нибудь конкретную породу. Мне прекрасно известно, что за эти полгода, что вы вынуждены таскаться со мной, как с писаной торбой, я уже успел надоесть вам по те самые, что в народе зовутся «печёнками». Так что теперь, так уж и быть, можете отомстить.       Элла только сдержанно смеется и отрицательно качает головой, оправдываясь тем, что очень плохо разбирается в собаках, иначе, конечно же, ответила бы на вопрос, что так мучает Джона последние пять минут.       – Нет, вы, наверное, все же откройте окно, – просит Джон, снова поворачиваясь к стеклу. – Если я открываю его в лечебнице, это почти ничего не меняет. Порой приходится высовываться наружу по пояс, чтобы хоть как-то продышаться. Удивляюсь, как я до сих пор не свалился вниз. Воздух вокруг госпиталя такой, знаете… Застоявшийся, что ли? Нет. Одно и то же чувство, каждый раз, когда вдыхаешь его. Никаких выразительных запахов. Полная санитария, чтоб ее… Ладно, вру. Есть один такой запах. Но обворожительный аромат хлорки не вызывает у меня каких-либо приятных эмоций или ассоциаций, понимаете? А окно откроешь – воздух мертвый, будто… использованный, что ли… Знаете, как будто весь кислород из него уже вышел, словно кто-то дышал, дышал, да так долго, что почти ничего не осталось. Ни свежести, ни прохлады.       Элла молча нажимает кнопку на приборной панели, и прозрачное стекло ползет вниз, скрываясь в тоненькой щелке верхней части дверцы.       На мгновение у Джона перехватывает дыхание. Ему кажется, что он попал в открытый космос, где нет ни возможности вздохнуть, ни самих воздушных масс. Легкие охватывает пламя, и вот как раз в ту минуту, когда ты понимаешь, что обречен, все вокруг накрывает огромная волна. Она погребает его под собой, въедаясь в каждую клеточку тела, в каждую морщинку на лице, в каждую складочку на одежде… Она заполняет собой все пространство и даже больше.       Джон глубоко вдыхает в себя октябрьскую прохладцу: кристальную, звенящую, едва уловимо пахнущую осенней листвой. Если прикрыть глаза, можно вполне себе успешно представить Риджентс-парк. Скамейку, деревья. Ветви над головой, рассекающие небосвод острыми трещинами, гул голосов.       – …У вас когда-нибудь был собственный загородный дом? – Элла нарушает создавшуюся идиллию негромким вопросом, но Ватсон чувствует, что задавать вопросы друг другу им просто необходимо – только так можно хоть как-то скоротать время поездки. А там, глядишь, они и доберутся до точки назначения.       – Нет, – капитан чувствует, как шершавое, не слишком приятное слово неправильной формы прокатывается по языку, прежде чем соскользнуть с потрескавшихся, сухих губ. Прошлое уже не накатывает жаркой, удушливой волной, теперь оно лениво омывает практически самый дальний край сознания мужчины. Если когда-то это море и штормило, то сейчас было почти совершенно спокойным. Правда, подходить к нему ближе чем на метр или, тем паче, позволить прохладному соленому языку облизывать беззащитные босые лодыжки, не хотелось совершенно. Потому что Джон знает – стоит только коснуться запретной темы, как в глазах потемнеет – не то от гнева, не то от отчаяния.       Мисс Томпсон молчит, а Ватсон осознает, почему-то, затылочной частью, что если рассказать психотерапевту то, что он закрыл в себе на замок, и ключ от чего спрятал в развороте какой-то книги на полке в своем сознании, станет – хоть немного, но легче. Прошлое… нет, не так. Прошлое таилось даже дальше, чем служба в Афганистане, любезно пригласившая в разум бывшего военного врача голодные и оглушительно-громкие кошмары. У Прошлого было имя, светлые лучистые глаза и искренняя, широкая улыбка…       – Элла, вы же знаете, что я могу вам доверять, – наконец произносит Джон, и слова эти даются ему с огромным трудом – язык отказывается поворачиваться, хотя, казалось бы, боль от потери давно угасла. Море не бушевало. Волны не высились над берегом, грозясь раздавить под собой все, что окажется в пределах досягаемости. Небо не кровоточило рваными тучами. И все же подходить к воде Джон боялся. Так же, как и не позволял никому случайным образом рассердить свою внутреннюю водную стихию, опасаясь последствий.       Она молчит, глядя на дорогу.       – И вы должны меня понять. Этой темы я не хотел бы касаться. Ни в коем случае.       Она была снайпером. Джон познакомился с ней в полевом госпитале – она помогала сестрам дезинфицировать и перевязывать раны. Ловкие руки мелькали в переплетении белоснежных бинтов, светлые волосы были коротко подстрижены, и на затылке вздыбился энергичный вихор. Ей постоянно приходилось откидывать слегка отросшую челку назад, и она, смеясь, божилась, что сострижет ее в самое ближайшее время. Просила у Джона бритву для этой цели, но тот, ужаснувшись возможной перспективе не увидеть на голове молодой женщины вообще какого-либо намека на волосы, не только не дал, но и запретил вообще прикасаться к каким-либо режущим предметам. В горячей точке такая роскошь просто физически невозможна, однако двое чувствовали некоторую удовлетворенность от этой неприкрытой заботы.       Пожалуй, Мэри была самым позитивным человеком, которого вообще можно было встретить в казармах. Она смеялась так звонко, что на мгновение Джон забывал обо всем. О том, что они сегодня убивали людей. Он убивал. Она убивала. Конечно, можно выбрать самое надежное и банальное оправдание, звучащее как: «это же враг», или «это же война», или «не мы их, так они – нас», – но Джону никогда не хотелось подобных отговорок. Убил человека, это значит, убил человека. А не «это же враг». Даже не одного человека…       Иногда они мечтали о загородном доме…       Да, Элле можно рассказать. Довериться. Излить душу. Легче будет совершенно точно и безоговорочно. Но Джон не станет этого делать. Ни. За. Что.       Через несколько минут из-за поворота внезапно выпрыгивает дом. Автомобиль тормозит у ворот, и Элла, уже было, собирается посигналить, как створки начинают раскрываться сами. Приглядевшись повнимательней, Джон почти сразу понимает, что «Сим-Сим» работает вовсе не по мановению волшебной палочки или заклинанию из известной всем и каждому сказки. Створки ворот изнутри толкает высокий мужчина в серой домашней майке. Получается у него это достаточно легко, и под смуглой кожей плеч перекатываются крепкие мышцы веретенообразной формы.       Элла не успевает сказать и слова против, когда страж, уже хлопнув дверцей машины, приближается к хозяину дома, помогая со створками. После того, как ворота полностью открыты, мисс Томпсон благодарно улыбается и, немного замешкавшись, заезжает на просторный двор. Здесь же стоит мотоцикл нового знакомого – яркие блики на угольно-черных мускулистых боках породистого монстра дают вполне себе полноценное представление о пристрастиях своего владельца.       Не говоря друг другу ни слова, бывший военврач и его потенциальный проводник общими усилиями закрывают въезд к дому и только когда створки с громким стуком захлопываются, Джон поворачивается к мужчине.       У него светлые волосы, и если бы капитану пришлось описать этот цвет как-то иначе, он выбрал бы оттенок, стоящий между теплым еловым срубом и прохладной слоновой костью. Впрочем, нет, наверное, все-таки, ближе к холодным цветам – пряди выгорели почти до белого. Джону это знакомо, впрочем, его волосы достаточно быстро восстановили свой натуральный цвет после палящего солнца Афганистана…       – Приятно познакомиться, доктор, – собеседник улыбается и протягивает гостю руку в таком привычном вежливом жесте, что страж на мгновение забывает о том, кто перед ним стоит, и пожимает широкую горячую ладонь, скользя взглядом по силуэту нового знакомого.       На дворе середина октября, а этот человек выперся на улицу в одной домашней майке, даже не удосужившись набросить сверху хоть что-то. Это могла быть какая-нибудь ветровка, спортивная олимпийка, свитер, в конце концов, его ведь не так уж и сложно натянуть. Нет. Одна майка. На Джоне рубашка в мелкую клеточку и светло-голубой пуловер, который, признаться, он уж и не помнит, когда в последний раз надевал, и куда.       – Себастьян Моран, – представляется светловолосый, и только тут Джон начинает чувствовать нестерпимый жар собственной ладони, которую поспешно освобождает от крепкого рукопожатия. Так и есть. Кожа на внутренней стороне ярко светится золотым, отчего у капитана в отставке коротенькие волоски на загривке становятся дыбом. Он совсем забыл о том, что стоящий перед ним человек – проводник, и если бы касание длилось дольше, связка была бы так же неизбежна, как обыкновенная данность.       – Джон Ватсон, – хрипло отвечает Джон, отводя полыхающую ладонь за спину, но скрыть свой полуудивленный ужас от Морана совсем непросто. – Очень приятно.       Подумать только, он совсем не озадачился перед тем, как пожать руку проводнику. Себастьян, напротив, испуганным не выглядит. Глаза стального цвета смотрят внимательно, цепко, настолько изучающе, что Джону становится не по себе. Только сейчас он начинает по-настоящему осознавать, как не желает случайной связки с почти совершенно незнакомым человеком.       Такое иногда случалось. Нечасто, но все же.       В основном люди, которые открывают в себе сущность стража или проводника – те, кому пришлось пережить в своей жизни некоторые трудности, требующие от человека, зачастую, сверх того, что ему подвластно. Джон почувствовал, это когда служил в шестьдесят шестом Беркширском полку.       Небольшой отряд, состоявший из пяти человек, угодил на дно каменистого ущелья. Двое погибли на месте, под огромными валунами, обрушившимися вслед. Ни о каком контакте со связистом не было и речи – оборудование после падения годилось разве что на металлолом и отдельные запчасти, которых было: раз-два и обчелся. Трое уцелевших, в числе которых и оказался капитан Джон Ватсон, очутились в каменной ловушке. Дику разворотило ногу, и лишь каким-то чудом – сломало всего пару ребер. Через несколько часов ходьбы по узкой осыпающейся тропе, где его тащили по очереди на своих спинах Джон и Хьюберт, он все-таки потерял сознание и уже не пришел в себя. Запуск сохранившихся сигнальных ракет не принес абсолютно никакого результата, а Хью покончил с собой спустя еще четыре дня, выстрелом в рот.       Единственной причиной, по которой Джон не умер от жажды, оказалась тень ущелья. Здесь было не так жарко, как наверху, под палящими лучами афганского солнца, но вода в покореженной фляге все равно закончилась очень быстро, хотя он и старался экономить. Обложить тела – погибших под обвалом товарищей, Дика, умершего у него на руках, и самоубийцы – камнями, соорудив подобие надгробий, стоило капитану неимоверных затрат энергии. Закончив с захоронением, Джон постарался уйти как можно дальше от вызывавшего тошноту места вдоль по ущелью, но вскоре, через полторы лиги, остановился и, облокотившись спиной о каменистую стену, сполз вниз, обессиленный и опустошенный…       Ватсон сморгнул, прогоняя неприятные воспоминания, и вновь натолкнулся на стальной взгляд отставного полковника Себастьяна Морана.       – Рад видеть вас, капитан, – на этот раз Себастьян обращается к нему по званию, но это не льстит Джону, скорее, наоборот. – Прошу, проходите в дом. Здравствуйте, мисс Томпсон, – он улыбается приближающейся к ним женщине и отступает на несколько шагов назад, жестом приглашая гостей следовать за ним.       – Мистер Моран, – Джон избавляется от последних ошметков неприятно липнущих к сознанию воспоминаний и озвучивает вопрос, которым задался в самый первый момент, когда увидел Себастьяна: – Вам не холодно в одной майке? На дворе октябрь.       Полковник в отставке пожимает плечами, уголки его губ подрагивают в легкой улыбке.       – Если честно, то я ожидал вас немного позже, – он заметил, что Элла собирается извиняться, и поскорее закончил: – Впрочем, виноват сам: не заметил, как быстро пролетело время.       Джон переводит взгляд с хозяина дома на само здание и деревья, посаженные у крыльца и на заднем дворе – отсюда видны только золотистые кроны, колыхающиеся над крышей.       – Это там сад? – он указывает ладонью в сторону деревьев, выглядывающих из-за дома.       – Да, очень старый, яблоневый, – Себастьян смотрит туда, куда показал гость. – Его сажала еще моя прабабушка. Это, можно сказать, фамильный дом. Небольшой, но… В нем будто вся твоя жизнь. Понимаете?       – Разумеется, – кивает Ватсон, буквально ощущая на языке неприятный привкус лжи. Конечно же, он не знает… У его родителей никогда не было загородного дома. Так же, как и у бабушки с дедом. Джон не знает, каково… – Это очень впечатляет, – признает он, улыбаясь. – Сколько же лет этим яблоням? И они до сих пор плодоносят? Поразительно.       – Не менее семидесяти, – охотно отвечает Моран, сунув руки в широкие карманы светлых брюк. – Да, плодоносят с поразительной периодичностью – каждый год. Только я не сильно заморачиваюсь со сборкой яблок. Из родственников только младшая сестра осталась, да и та живет слишком далеко, чтобы приезжать и ухаживать за садом. А отправлять яблоки бандеролью глупо, как не прискорбно. Идет долго, и к пункту назначения приходит совсем не то… Вот они и падают на землю, когда созреют окончательно. Сам-то много ли съешь свежих яблок? А так… просто убираю их каждый год и выбрасываю.       – Неужели не осталось совершенно никого, кто мог бы присмотреть за садом, посаженным еще вашей прабабушкой? – Элла тоже обратила внимание на невеселые, сухие кроны яблонь.       – Я присматриваю, – глаза цвета стали сверкнули: будто острие ножа отразило солнечный луч. – Обрезаю мертвые ветви, в конце лета собираю плоды, осенью – выгребаю все сухие и прошлогодние листья; что еще нужно старому яблоневому саду?       Мисс Томпсон пожимает плечами и больше не задает никаких вопросов на эту тему.       Джону кажется, что разговаривать с ней Себастьяну несколько неприятно, а поэтому он просит хозяина показать участок (если ему, конечно, не трудно) и дом, раз уж он пригласил их «в гости». В мыслях Джона нет уверенности, что их визит может носить именно такой характер, однако изъясниться по-другому он просто не сообразил.       – Знаете, по тому, что я узнал о вас от Эллы, я могу предположить, что вы тоже военный, – делится своими мыслями он, поднимаясь вслед за Мораном по деревянным ступенькам крыльца, прямо ко входу в дом. Подошвы ботинок стучат по выцветшим сосновым доскам, и Джон уверен, что слышит, как бьется в унисон со стуком его собственное сердце.       – Совершенно верно, капитан, – Себастьян поворачивает ручку двери и галантно пропускает мисс Томпсон вперед. Та входит внутрь, благодарно улыбнувшись и, видимо, сочтя это своеобразным извинением за грубый тон мужчины несколько минут назад. – Отставной полковник Себастьян Моран к вашим услугам, сэр. Внезапно для себя Джон облегченно выдыхает. Отставной полковник… Ну ничего себе. – Что будете пить? Чай? Кофе?       – Кофе, – Элла уже достала из своей сумочки какой-то блокнот, похожий на ежедневник, и вопросительно посмотрела на Себастьяна. Тот кивнул ей на кресло возле журнального столика.       – Чай, если можно, – спешно роняет Ватсон, оглядывая помещение.       Стены в гостиной, как и во всем доме, отмечает Джон, деревянные, что способствует уютной обстановке. В доме приятно пахнет сосновой смолой; камин не горит, но остывающие угли дают необходимое тепло; на каминной полке стоят небольшая фоторамка и маленький пожелтевший букет каких-то полевых цветов в обычном стакане. С книжных полок на гостей смотрят немногочисленные темные переплеты и журналы. Джон с легкостью распознает базовую классику и парочку известных философов.       Звук шагов внезапно смягчается, и он переводит недоуменный взгляд себе под ноги: на полу лежит большой ков… Нет, шкура. По всей видимости, волчья.       – Вы охотник? – Джон садится в кресло у камина, однако Себастьян жестом зовет его за собой. Мужчине приходится встать, поморщившись от боли в правой ноге, и последовать за хозяином дома.       – Да, было дело, – охотно отвечает Моран. – Раньше я охотничьи трофеи не мог пересчитать, а сейчас осталась только эта шкура, – он отпирает дверь на веранду, и взору гостя как раз открывается вид на старый яблоневый сад. – Просто, когда ты можешь с легкостью попасть белке в глаз с расстояния ста пятидесяти метров, охота перестает быть такой уж интересной. А загоном зверья я никогда не увлекался. Сначала в подобных занятиях присутствовал некий азарт, признаю. Но через несколько месяцев надоело до тошноты. Хоть и охота… но все равно это в какой-то степени убийство.       Джон молча опускается в плетеное кресло, повернутое лицом к саду. Он не такой уж и большой: яблонь всего шесть или семь, но деревья выглядят такими старыми, что бывший военврач испытывает некоторое уважительное благоговение по отношению к ним. Золотистые листья трепещут на ветру, а кора стволов испещрена глубокими сухими морщинами.       – Вы попадали белке в глаз? – Джон удивленно улыбается и переводит взгляд на Себастьяна, который передает ему кружку с горячим чаем и садится в свое кресло. И даже не в силах мироздания сделать так, чтобы он не заметил того, что гость постарался ненароком не прикоснуться к проводнику.       – Попадал и сейчас могу попасть, – просто признается Моран, глядя в сад. В радужках его глаз отражаются теплые осенние пятна, но основной стальной цвет выразительно подчеркивает надетая в доме светлая рубашка.       – Подозрительно поразительная точность, полковник.       – Быть может, отставим такие формальности, и перейдем на «ты»? – собеседник приподнимает темную бровь и уголки губ. – А насчет точности – многим из моих знакомых это уже давно не кажется подозрительным. Я был снайпером, Джон.       – Военный врач, – Джон разминает напряженную шею и машинально касается ладонью раненой ноги – это уже давно вошло в привычку. Слово «снайпер» болезненно пульсирует в сознании, сбивая с толку и напоминая о Прошлом. Она тоже была снайпером…       - Ранение?       – Да, правое бедро, служба в Афганистане, – разве умолчать о плече - преступление? – В доме, на каминной полке, я увидел фоторамку…       Смена темы для разговора – единственное, что сейчас представляется более-менее адекватным решением, чтобы избежать дальнейших расспросов.       – Моя пятилетняя дочь, Джинни. Погибла в автокатастрофе три года назад. Как и жена, – взгляд Себастьяна будто окаменевает, но выражение лица остается спокойным. Он устало прикрывает глаза веками.       – Прошу меня простить, – Джон прочищает горло и спешно отпивает из кружки горячий чай. Крепкий напиток пахнет чабрецом и мятой и разливается по телу приятным теплом. Моран не отвечает, только открывает глаза и продолжает смотреть вперед, будто полностью погрузившись в свои мысли.       Джон снова обращает свое внимание на сад, который и вправду выглядит довольно аккуратно – на лужайках между деревьями не видно прошлогодней листвы, жухлая трава стелется по земле неровным ковром, но ведь сейчас октябрь, так что это вполне закономерно. Кое-где на ветках, если приглядеться повнимательней, можно заметить совсем свежие, еще не потемневшие от дождей и времени спилы – Себастьян говорил, что избавляется от мертвых ветвей.       Яблони шуршат большими кронами, но сад, несмотря на то, что за ним так хорошо ухаживают, все равно выглядит каким-то брошенным.       – Там висели качели, – Моран, грустно улыбаясь, показывает гостю толстую ветку, на которой до сих пор можно было разглядеть следы от веревок. – Часто сижу здесь. Мне нравится смотреть на сад. Понимаете?       – К сожалению, у меня не было семьи, – вздыхает Джон, чувствуя, как к горлу подступают чужие сожаления. – Только планы.       Себастьян не предпринимает попыток расспросить его о том, в чем заключались эти планы, почему многое не осуществилось, – а оно явно не осуществилось, раз теперь он оказался здесь – за что Джон ему молчаливо благодарен.       Молчание длится, тишина заполняется шепотом желтых листьев яблонь. Из кружки поднимается аромат чабреца и, немного, шалфея. Джон не выпил и половины.       Когда чай окончательно остывает, проходит еще полчаса, и сзади вежливо кашляет Элла.       Потихоньку начинает смеркаться. Сумрак опускается на мир как расплывчатый туман, воздух становится влажным, и вдруг превращается в мелкую морось.       Джон встает из кресла, игнорируя привычную боль в ноге.       Почему-то, прощаться с уютной обстановкой дома не так сложно, как казалось ему изначально. Сосновые стены отпускают легко и безболезненно.       На прощание Себастьян протягивает ему руку.       – Не поймите меня неправильно, – отрицательно качает головой Джон, мягко улыбаясь, и, отступая на пару шагов назад, прячет ладони в карманы джинсов. На кончиках пальцев правой еще осталось золотистое свечение от прошлого рукопожатия.       – Извините, капитан, – Моран понимающе кивает, наблюдая за тем, как гости садятся в автомобиль мисс Томпсон. – Приятно было с вами познакомиться, Джон.       – Взаимно, Себастьян.