Военная зона: вход воспрещен

      Старый завод отзывается жужжанием турбин и скрипом вентиляционных труб на звуки перестрелки, которая с каждым ударом металлических капель о живую плоть становится всё реже, всё приглушённее и отчасти печальней.       Он бежит по бетонному коридору ржавых труб и химических луж. Шаги слишком тихие для человека с простреленным плечом, дыхание слишком спокойное для того, кто сегодня должен умереть.       Последний выстрел замолкает в гулкой тишине с привкусом крови на сухих губах. Уйти не позволяет таящееся в лёгких чувство, что он не единственный оставшийся в живых. В голове заевшей пластинкой повторяется мысль: «Если хоть кто-то останется, то всё начнется заново. Если не вырезать заразу до конца, то она снова распространится по всему телу с кровью».        Он почти физически ощущает чужой спертый запах дыхания, тепло жизни и жажду выжить любой ценой. Последнему он завидует и радуется отсутствию этого у себя — ведь так его сложнее вычислить. Всё равно что с помощью тепловизора найти камень.       Юноша незаметной тенью скользит в главный цех, на согнутых ногах проходит под баком с кислотой, скрывается в тени металлических сетей, проходя к самому центру. Туда, где на полу, залитом стекающей с дырявой крыши водой и кровью, стоит последний кусок «опухоли». Последний, но самый главный, без которой невозможно дальнейшее развитие заразы.       — Можешь не прятаться. Я еще не настолько стар, чтобы тебя не услышать, — усмехается мужчина и лёгким движением руки скидывает с клинка остатки вязкой крови.       Парень без слов выходит к грязному свету автомобильных фар, подошва оставляет за собой стёртый красный след, направляя дуло пистолета на человека перед собой. Ладонь, как и вся рука от раны, выпачкана в крови, так что сейчас как никогда раньше выражение «руки в крови» приобрело фактическое значение.       — Даже так… — мужчина тихо улыбается, в глазах та же жестокость с холодным безразличием, словно он всё ещё контролировал эту ситуацию. Не чувствовал опасности и притаившейся смерти. — А ты оказался смышлёней, чем я думал. Это ведь ты натравил нас друг на друга? Умно. Но и безрассудно. Знаешь, ты будешь прекрасным главой, раз способен без жалости уби…       Слова мужчины обрываются булькающим кашлем. Кровь моментально пропитывает волокна дорогой ткани в районе ключиц, так что свои прощальные хриплые слова с благословением он произнести не сможет, лишь попытается вдохнуть кислород в умирающее тело, зажать рану и выплюнуть из лёгких собственную кровь.       — Слишком много болтаешь, — сухо проговаривает парень, забирая оружие у дрожащего от предсмертной боли тела. Клинок, чьё рождение было благородным, но жизнь прошла в грязи. Юноша сжимает рукоятку, смотрит на своё отражение на гладкой поверхности стали, на залитое кровью лицо и пустые глаза. Он не обращает внимание на то, как ослабевает хватка пальцев на его лодыжке, на тщетные попытки что-то сказать ему и на то, как кружится собственная голова.       Он устал.       «Опухоль… Нужно вырезать её полностью, иначе она снова распространится по всему телу», — ржавая игла граммофона ломается на полуслове, и комнату мысли наполняет лишь звук прокручивающегося впустую винила. Он закрывает глаза, чувствует прохладу пистолета, приставленного к виску, слышит шум завода, запах пыли с кровью, что пропитал его кожу. Турбина совершает пару оборотов, и где-то в недрах завода тихо клацает бомба с таймером. Палец в кожаной перчатке надавливает на курок, чтобы в последний раз услышать щелчок спускового механизма.

***

      — Moja droga, co to za kwiaty? * — пожилая женщина указала на горшок с ярко-розовыми цветами, лукаво улыбаясь уголками глаз.       Канда встал из-за прилавка, вытирая землю с рук о серый фартук — он опять не заметил, как в горшке стало прорастать слишком много ростков апельсинового дерева, и теперь приходилось в скором порядке пересаживать растения по разным торфяным корзинкам — и раздражённо цыкнул, увидев «покупателя».       — Вы каждый раз у меня спрашиваете, и каждый раз не берёте их, — Юу поднял с пола мешок с удобрением и скрылся в недрах подсобного помещения; темнота не помогала ему, а потому он, тут же споткнувшись обо что-то, тихо заматерился.       — Я просто всё жду, когда ты мне их назовешь, — хитро улыбнулась «бабушка», проходя внутрь цветочной лавки. Это она произнесла уже на английском.       Женщину звали Вригит, она была в том самом возрасте, когда можно было невольно спутать тихий сон с смертью. С белыми волосами, заколотыми в пучок, в неизменном тёмно-зелёном платье и цветастой накидкой на плечах — она любила расхаживать по городу, лениво постукивая деревянной тростью; иногда к процессии присоединялась громко тарахтящая тачка и старый немецкий лангхаар. Канда знал про неё лишь то, что она перебралась из Германии в Польшу настолько давно, что немецкий акцент остался из прихоти.       — И я Вам каждый раз называю их, — раздражённо отозвался Канда, рукой откидывая узорчатую ткань, которая скрывала подсобку от глаз клиентов. — Азалия.       Несмотря на то, что немка давала действительно дельные советы по уходу за цветами, она бесила Юу своей забывчивостью и излишним желанием «научить его». Если бы эта женщина являлась едва ли не единственным человеком в городе, знающим английский и немного японский, то он давно научился бы игнорировать ее.       — Ну уж нет. Я буду спрашивать до тех пор, пока ты мне их не назовешь, — женщина упрямо стукнула тростью, хотя с лица так и не сошла морщинистая улыбка.       На это Канда только тихо вздохнул, немного резко выхватывая со стола пульверизатор, чтобы опрыскать фикус и протереть его листки от пыли. День не задался с самого утра, когда по приходу в цветочную лавку он обнаружил засохшую мирту — ещё одна жертва крысы, от которой он уже как неделю не мог избавиться.       — Что-то ты сегодня особенно грустный, — Вригит подошла к столу, за которым Канда обычно составлял букеты, и провела сморщенными пальцами по надорванным краям синей сенполии. — Неужто не смог до сих пор вывести грызуна?       — Да, — мрачно ответил юноша, осторожно проведя белой тканью по тонким листьям фикуса. Растения он любил больше, чем людей, и немка это понимала, как никто другой.       Колокольчик у входа в лавку тихо звякнул, огласив прибытие маленького посетителя с рыжими косичками.

***

      — Dziękuję, wujku! — девочка в синем комбинезоне широко улыбнулась, так что было видно отсутствие нескольких резцов. — Mamo o tym i marzyłem.**       — Она благодарит тебя и говорит, что её мама как раз о таких мечтала, — Вригит улыбнулась девчушке — она напоминала солнечный лучик, такая же рыжая и тёплая, так что на душе становилось светлее.       — Я понял, что она сказала, — сухо проговорил Канда. Он уже мог понимать некоторые фразы, хотя ещё ни разу не пытался самостоятельно заговорить, да и не было особого желания. Но эти цветы ему особенно сильно нравились: несмотря на всю прихотливость, орхидеи словно сами ложились в руки брюнета, забирая всю влагу, но в обмен отдавая весь цвет и запах.       Канда завязал бант на горшке и сел на корточки напротив покупательницы, смотря в её зелёно-голубые глаза.       — Zajmij się nimi, *** — протянув живой подарок, с несколько минутной запинкой и с явным акцентом произнес он, что, впрочем, не помешало девчонке понять его.       — Tak! — девочка трепетно прижала к себе фиолетовый горшок с орхидеями и, покраснев, по-детски невинно чмокнула Канду в щеку, убегая.       — В Вашей стране это считается нормальным? — он взглянул на старушку, что поливала небольшое розовое дерево.       — В моё время да, а сейчас… Если тебе не придёт повестка в суд, то всё нормально, — Вригит сощурила свои болотно-голубые глаза и поставила на столик бумажный пакет, от которого пахло корицей и топлёным сахаром. — Я тут тебе кое-что приготовила…       — Ты ведь знаешь, что я не люблю сладкое, — Канда поморщился, заглянув внутрь. В пакете лежало несколько булочек, обильно политых белой помадкой.       — Знаю, но, может, поэтому ты такой грустный, — немка улыбнулась, и колокольчик тихо звякнул, так что Канде не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что она ушла.       Быть может, этот день будет не таким уж и плохим.

***

      Канда подмёл бирюзовый пол, протёр свой рабочий стол и выкинул в специальную урну ошмётки стеблей с листьями, занёс внутрь помещения деревянные горшки, которые выставлял у стеклянных витрин каждое утро, выключил свет и перевернул табличку, висящую на двери. Несколько поворотов ключом, и парень втянул горький осенний воздух — на сегодня всё.       Несмотря на множественные недостатки: незнание языка, недружелюбие, отсутствие приветливой улыбки и присутствие взгляда «как вы меня задрали», в его магазинчике было достаточно посетителей. Влюблённые, одинокие, познавшие смерть, счастье, дети и старики — всех словно тянуло в это место. Тянуло просто потому, что это была едва ли не единственная цветочная лавка во всём городке.       Нет, заведений, где продают полумертвые цветы, где горшки заливали водой раз в месяц, так что тускло-зелёная листва скорее напоминала водоросли недельной давности, чем комнатное растение, было более чем достаточно. Просто Канда словно слышал растения, и те, в обмен на исполнение всех своих прихотей, щедро одаривали всем, что только были способны дать, так что букеты месяцами стояли в вазонах, а комнатные растения радовали благоуханием цветков даже в самую тёмную зиму.       И хотя он не мог отчётливо слышать покупателей, всегда каким-то образом угадывал, за чем пришёл человек. Или, злясь и матерясь на японском, использовал гугл-переводчик.       Канда вышел из супермаркета, пробежав взглядом по чеку. Скоро будет полгода, как он переехал жить в Польшу. Первые несколько месяцев он не испытывал трудностей языкового барьера просто потому, что ни с кем не общался.       Сразу по приезду он выкупил небольшое узкое помещение в доме из красного кирпича и однокомнатную квартиру в трёх остановках трамвая, так что всё это время занимался обустройством своего жилища и «лавки»: строительные материалы и мебель он заказывал в интернет-магазинах с курьерской доставкой, еду покупал в супермаркете с терминалами-самообслуживания, а с людьми… Людей он словно осознанно сторонился, и каждый раз, когда на грохот в магазинчике (из-за того, что он пытался сделать полку) прибегали официанты с соседнего кафе, он лишь презрительно фыркал и продолжал забивать гвозди. К тому же, поляки сами относились к нему с подозрением, сторонясь «угрюмого узкоглазого парня», и даже местные девушки, заприметив «красавца с руками из нужного места», не особо стремились заговорить первыми.       Первый раз Канда столкнулся с «барьером» всё в том же супермаркете, когда не смог найти тофу, и на его закономерный вопрос «а где?» ему ответили выкатом и без того больших карих глаз. Тогда брюнет решил, что девушка просто оробела или от неожиданности забыла английский, и не придал этому значения, но когда похожая ситуация повторилась и в больнице, он немного призадумался.       С одной стороны, нелюдимый Канда был рад тому, что его лишний раз не будут задрачивать, с другой же, было крайне неудобно на пальцах (или с помощью телефона) объяснять, какой такой бизнес он тут собрался устраивать и вообще кто он такой. Именно в этот момент в его жизни появилась Вригит. Японец тогда сидел на лавочке, читая книгу, рядом стоял небольшой фонтанчик с головой какой-то горгульи, из рта которой лилась вода. Старушка подсела к нему, рассказывая что-то на польском. Говорила она долго, иногда указывая на разные части улицы, улыбаясь морщинистым ртом, но, так и не получив отклик, спросила: «Я вот не пойму, милый мой, ты тупой или глухой?» — спрашивала она это, конечно же, всё на том же языке, так что только намного позже Канда понял вопрос. А тогда он, переворачивая страницу, ответил: «I don’t understand you».       И с этих пор Вригит решила, что её священный долг — обучить Канду польскому. Другой причины, почему та приходила к нему каждый день и что-то рассказывала, переходя с одного языка на другой, он просто не видел.

***

      Город окутала вечерняя мгла, тёплые жёлтые фонари из чёрного железа освещали дорогу, по которой трамвайчик со звяканьем и тарахтением скользил по старинным улочкам маленького города. В воздухе витал горький запах опавшей листвы, домашнего хлеба и мокрого красного кирпича.       Канда шёл не спеша, рассматривая цветки в горшках на металлических прутьях балкона, резные узоры на люках, узкие проёмы между домов и круглые огни семейных ресторанчиков. Пожалуй, он даже мог бы сказать, что ему нравится этот медленный образ жизни. Эта сонливость, что витала во всём городе, и даже немного лень. Здесь было странно просыпаться рано утром по будильнику, а не оттого, что ты выспался, странно куда-то бежать, торопиться на троллейбус или вести дневник, где у тебя был расписан весь день. Зато было нормальным опаздывать, забывать о встречах или переносить их ради того, чтобы побыть немного с семьей. Взять хотя бы традицию не работать по воскресеньям, о которой Канда, привыкший покупать продукты в этот день недели, узнал перед дверями закрытого супермаркета. Всех супермаркетов, магазинов и кафе. Город в прямом смысле вымирал по воскресеньям, что несомненно бесило педантичного Канду. Бесило, что поляки медлительные, бесило, что в магазине могла застопориться очередь, потому что кассир общался с каким-то своим знакомым, и все считали это нормальным. Да и, в общем-то, его почти всё бесило.       Но именно поэтому он и уехал из Японии сюда. Чтобы ничто в этом городе не могло ему напоминать прошлого, от которого он решил уйти. Уйти и начать всё заново, что, в принципе, получалось, только…       Если он ещё смог разобраться с визой и прочими бумагами, то как обнулить пустоту внутри, Канда так и не понял.       Он перевёл взгляд с автобусной остановки и заметил высокий каменный забор, за которым находились деревья, ещё покрытые густой листвой. И как раньше он не обращал внимания на этот участок зелени, считай, в центре города? Словно в ответ на собственный вопрос, он приметил также небольшую жёлтую табличку: «Вход воспрещён. Военная зона». Фраза дублировалась на нескольких языках.       Было крайне странно делать из огражденного парка военную зону. Завернув за угол, Канда увидел бледно-красный торец старого двухэтажного здания — местами разбитые окна в деревянной раме, сквозь кирпич проросли растения, с крыши свисали большие лохмотья мха. Было ощущение, что кто-то лет сто назад построил себе особняк и просто о нём забыл, а чтобы какие воришки не лазили туда, поставил эту табличку. И это было самым логичным объяснением, если бы табличка не была новой, а всего через дорогу не стоял полицейский участок.       Впрочем, какая ему разница?       Канда в последний раз взглянул на здание и собрался уходить, но увидел белый силуэт в окне, который мелькнул слишком быстро, чтобы можно было его достаточно разглядеть.       — Что за чёрт?