Ожерелье

Когда Вэй Ин покинул этот мир, единственное что осталось Лань Чжаню - это воспоминания. Осколки прошлого, неясные призрачные видения, насквозь пропитанные скорбью и горечью сожалений. Отказаться бы от них, отбросить прочь и жить дальше. Но вместо этого Лань Чжань бережно хранил каждое, низал подобно драгоценным жемчужинам на красную нить судьбы, когда-то давно связавшую двух людей незримыми узами. И пока горела алым эта тонкая нить, тлела в душе и надежда, давая черным от неизбывной тоски жемчужинам мягкий перламутровый блеск. Жемчужина первая. - Музыка успокаивает, - уверяет Лань Хуань, настойчиво укладывая на колени Лань Чжаня гуцинь и предлагая сыграть. Сыграть для него, своего родного брата. - Ну же, уважь мою просьбу, Лань Чжань. Ванцзи не желает брать в руки инструмент, не хочет ни перед кем раскрывать свое сердце, но привык доверять брату - он старший, ему виднее. Что же исполнить? Лишь одна мелодия звучит в душе Лань Чжаня, готовая в любой момент выплеснуться в мир. Но едва пальцы невесомо касаются струн, извлекая из них первый стонущий звук, заклинатель тут же передумывает, сплетая совсем иную мелодию, красивую, бесконечно грустную, безупречную, но абсолютно ничего для него, Ванцзи, не значащую. Заметил ли Лань Хуань фальшивую первую ноту? Если и заметил, то не сказал ни слова. Струна лопается внезапно, с резким пронзительным звуком, ломая мелодию, больно бьет по пальцам, рассекая их в кровь, словно гуцинь не в силах больше терпеть диссонанс между звучащей в душе мелодией и исполняемой. Все верно, Лань Чжань хочет любить, а не скорбеть. Алые капли пятнают инструмент, но как ни странно легче и в самом деле становится. Хотя нет, не легче, понятнее. Провожая брата, Ванцзи уже знает, что будет делать дальше, он продолжит жить и сражаться, идти широкой праведной дорогой на радость дяде, но всегда будет поступать правильно, в согласии со своим собственным сердцем, не считаясь с мнением окружающих. А еще продолжит ждать и надеяться, что хотя бы в следующей жизни они будут вместе. А та, заветная мелодия, пусть она останется тайной только для них двоих. Для Лань Ванцзи и Вэй Усяня. Рожденная среди тьмы и холода, приправленная нотками тревоги и скорби, согретая неожиданными пониманием и сочувствием. Когда разделенная на двоих боль вдруг перестала казаться столь невыносимой, а робкие ростки неясного еще теплого чувства расцвели буйным цветом на благодатной почве. Никто, кроме Вэй Ина, больше не услышит ту мелодию. Даже наедине с собой Ванцзи не позволит себе ее играть, глубоко в душе опасаясь, что кто-то чужой услышит, украдет, осквернит. То была первая жемчужина в ожерелье воспоминаний Лань Чжаня. Жемчужина вторая. "Музыка успокаивает", - как мантру твердит про себя Лань Сичэнь и не верит ни единому слову, потому что Лань Чжаню, внимательно вслушивающемуся в мелодию флейты брата, не становилось легче. Он видел это в неуловимом наклоне головы, в том, как побелели костяшки пальцев, сжимающие подвешенный на поясе нефрит, во взгляде, что тот упрямо отводил. Лань Чжань так часто слышал тревожные властные звуки флейты Вэй Ина, но никогда та не играла лично для него. Почему мертвецам досталось такое удовольствие, как слышать его колдовскую игру каждый день? Почему не Лань Чжаню, тому, кто всегда готов был откликнуться и поддержать, кто столько лет любил, преданно и беззаветно? Душа Лань Чжаня всегда была подобна открытой книге для старшего брата. Сичэнь видел все. Но что он мог поделать? Сяо звучит совсем иначе, чем флейта ди, да и руки держащие инструмент... не те. Что он мог поделать? Только продолжать играть. Жемчужина третья. Это был уже своего рода ритуал. Раз в год в один и тот же день спускаться в Гусу, покупать кувшин "Улыбки императора", тайком под покровом ночи проносить его через ворота в Облачные Глубины, лишь для того, чтобы спрятать вино у себя в цзинши. Почему тайком? Пусть никто не посмел бы его остановить, но остатки гордости требовали сохранять хотя бы видимость благочестия. А вот ответить на вопрос, зачем вообще так поступает, Лань Чжань не мог даже самому себе. Пить сам это вино Ванцзи не собирался. Возможно, он просто надеялся? Что однажды Вэй Ин вернется, что рассмеется громко и задорно обнаружив такой неожиданный грешок на репутации безупречного Второго Нефрита, как тут же единолично выпьет целый кувшин, а после будет дергать и подкалывать смущающегося Лань Чжаня, хихикать, предлагать разделить вино с ним. И тогда Ванцзи не сможет отказаться. Жемчужина четвертая. Лань Сичэнь не одобрял упрямого стремления брата терзать себя прошлым, раз за разом вскрывая старые раны и не давая тоске по утраченному переродиться, наконец, в тихую светлую грусть, однако навязывать свое мнение не решался. Каждый раз, заглядывая в поблекшие глаза брата, он остро ощущал свою вину - ведь это он когда-то отправил адептов ордена Гусу Лань в поддержку Цзян Чэну, осаждающему гору Луань Цзан. Тогда такое решение казалось правильным и единственно возможным. Он и сейчас, увы, не сомневался что поступил правильно - Вэй Ин уже перешел грань, намертво завяз в гнилом болоте, попирая все человеческие законы, его нужно было остановить. Однако это же решение лишало сейчас Сичэня права давать советы. Сам Лань Чжань ни в чем не винил брата и принесенную им корзинку с ранними фруктами принял с благодарностью. Локвы были сочными и очень сладкими, но Ванцзи не сомневался, что та единственная из рук Вэй Ина была бы вкуснее стократ. Жемчужина пятая. Приезжать в Юньмэн, где его больше никто не ждет, Лань Чжань не хотел совершенно. Но не все в мире случается по нашему желанию, и сопровождать брата в этом визите пришлось. Возможно Юньмэн и в самом деле был красивым душевным городом, как уверял Вэй Ин, но Лань Чжань не желал это выяснять. И вместо любования городскими красотами, не сводил глаз с лотосов. Нежно-розовые цветы сплошным ковром покрывали водную поверхность, оставляя для лодок лишь узкую протоку, они лениво покачивали своими тяжелыми чашами из лепестков, тянулись к теплу и свету, что щедро дарило им солнце. И пусть для семян еще был не сезон, но Лань Ванцзи как три тысячи правил собственного ордена помнил истину, что поведал ему один неугомонный человек с алой лентой в волосах - сорванные с длинным стеблем, лотосы намного вкуснее. Жемчужина шестая. Юный глава ордена Цзян встретил их на причале. Гордая осанка, решительный взгляд, четкая уверенная поступь, в каждом его движении сквозили властность, мощь и уверенность в собственных силах. И только звон юньмэнского колокольчика при очередном слишком резком движении выдавал, что на душе у него не так уж и спокойно. Серебряный колокольчик Юньмэн Цзян является отличительным символом ордена, он помогает очистить разум и сосредоточиться: очень дисциплинирует, знаете ли, необходимость постоянно концентрировать частицу своей духовной энергии на талисмане, чтобы не звенеть на каждом шагу, как танцовщица на фестивале. Столь опытному заклинателю как Цзян Чэн не составило бы труда заставить колокольчик молчать в любой ситуации. Так сколь же сильны должны были быть его душевные метания сейчас? Ступив на причал Пристани Лотоса, Лань Чжань ожидал увидеть триумфатора, победителя великого зла, его же глазам предстал человек смертельно уставший терять родных людей и только что потерявший еще и брата. А еще Ванцзи внезапно вспомнил, как часто слышал перезвон колокольчика Вэй Ина, когда тот вертелся подле него. Неужели Усяня так волновала близость Лань Чжаня? Но почему? Жемчужина седьмая. На территории Облачных Глубин запрещено держать домашних животных. Всякий раз, вспоминая это правило и рассматривая поляну, буквально усеянную беленькими пушистыми комочками, Лань Чжань испытывал легкую нотку вины, однако быстро себя одергивал. Он вовсе не держит домашних животных, эти кролики здесь живут, а Второй Нефрит лишь иногда заботится о них. Ведь это правильно, проявлять заботу к тем, кто слабее тебя. Разве не так велит устав ордена? Среди этих кроликов давно уже нет тех двух самых первых, подаренных Вэй Ином - век грызунов не долог - но возможно где-то здесь продолжают щипать травку их дальние потомки. Жизнь не стоит на месте, застрял в прошлом только сам Ванцзи. Отстаивая этих кроликов, Лань Чжань когда-то впервые посмел противостоять своему дяде, вместе с братом найдя таки лазейку в незыблемых правилах ордена. Лань Цижэнь был потрясен напором племянников, но они так редко что-то просили, и тем более какой вред может быть от двух маленьких грызунов? И пусть Лань Цижэнь чуял некий подвох, распознать, в чем именно тот заключается, так и не сумел. А когда понял, было уже поздно. К подарку несносного Вэй Усяня успели привязаться не только Лань Чжань и адепты из числа самых младших, но и сам непоколебимый прежде учитель Лань. Жемчужина восьмая. - В этом рисунке есть душа, - сказал однажды Лань Сичэнь, застав брата за неожиданным занятием, праздным любованием, хотя совершенно точно сейчас он должен был переписывать трактат о травах по поручению дяди. А заглянув ему через плечо и опознав в изображенном на бумаге юноше с игривым цветком в волосах собственного брата, удивился еще больше. - Кто подарил его тебе? Ванцзи промолчал. Впрочем, Сичэнь и сам догадался - в мире существует только один человек, способный привести брата в такое смятение. - В этом рисунке есть душа, - сказал Сичэнь. Но как такое возможно? Лань Чжань не верил. Вэй Ин лишь играл тогда, насмешничал в очередной раз, желая отвлечь его внимание, смутить, вывести из себя. Лань Чжань не верил в искренность Вэй Усяня, но не мог перестать придавать этому рисунку слишком большое значение. Рисовать же легко, разве нет? Лань Сичэнь - прекрасно владеет кистью, сумеет и Лань Чжань. Да, он нарисует Вэй Ина, тоже посмеется над ним, и убедится, наконец, в бессмысленности его подарка. Кисть привычно опустилась в ладонь. Чернильные линии ложились четко и аккуратно, штришок за штришком, вырисовывая изгибы и окружности, углы и полосы. В каллиграфии Ванцзи не было равных, иероглифы, выходившие из-под его пера, были идеальными. Полюбовавшись на свое нынешнее творение, Лань Чжань обреченно вздохнул, наконец признавая, что в его всеми воспеваемом безупречном образе обнаружился очередной изъян. Лань Чжань абсолютно, совершенно, ни на гран не умел рисовать. Даже кроликов, на начертание которых он переключился, понадеявшись, что изобразить их проще, чем человека. Затея заткнуть за пояс Вэй Ина с треском провалилась, и теперь Лань Чжань смотрел на свой портрет с еще большим трепетом. Осознав, что уже уйму времени занимается не тем, чем следовало, Ванцзи поспешил убрать отвлекающий фактор с глаз долой, спрятав его меж страниц одной из книг. То, что и книга, и рисунок уцелели в пожаре, превратившем большую часть Облачных Глубин в пепелище, иначе чем чудом не назовешь. Жемчужина девятая. Символом ордена Ланьлин Цзинь являлся белый пион особого сорта "Сияние средь снегов". Цветок воистину прекрасный: стройные высокие стебли, гордо тянущиеся к солнцу крупные бутоны с нежными махровыми лепестками, что белее снега на горных вершинах. Прогуливаясь вокруг Башни Кои, Ванцзи успел вдоволь налюбоваться ими и даже устать от их великолепия. Он уже подумывал вернуться в свою комнату и оставшееся время до ужина посвятить чтению, когда его случайный взгляд упал на скромно примостившуюся в тени одной из хозяйственных построек клумбу, также благоухающую пионами, но не в пример более пеструю. Сиреневые, малиновые, кремовые, даже желтые цвета являли собой яркую жизнерадостную палитру - отрада для глаз после безупречной холодной белизны. Но прикипеть взглядом Лань Чжаня заставил едва не затерявшийся среди этой радуги одинокий розовый пион. Когда-то Вэй Ин подарил Ванцзи такой же. Вообще-то Усянь подарил ему целый букет, подговорив безымянных девиц осыпать Лань Чжаня разноцветными благоухающими цветами, но пион... пион был единственным цветком, который Вэй Ин сам бросил Ванцзи. Знал ли Усянь язык цветов? Если знал, то что хотел сказать? У пиона немало значений. Хотя какие могут быть сомнения? В ту пору Вэй Усянь умел только насмешничать над Лань Ванцзи. Рука сама потянулась к цветку, невесомо коснулась шелковистых лепестков. Срывать пион Лань Чжань и не подумал. Пусть живет. Хотя бы он. Резко развернувшись, заклинатель зашагал прочь, весь последующий вечер старательно не обращая внимания на встревоженный взгляд брата. "Твоя гордость невыносима," - вот что сказал Лань Ванцзи пушистый розовый пион, подаренный ему Вэй Ином. Жемчужина десятая. А еще та мимолетная встреча, наполненная сладким запахом цветов и острой болью в груди, когда его искренние слова в очередной раз остаются неуслышанными и непонятыми, принесла Лань Чжаню еще одно открытие. Хотя он так и не смог оценить, что за прелесть Вэй Ин находит в этом обжигающем язык и горло нестерпимо остром привкусе красного перца, напрочь заглушающем подлинный вкус блюда. Но помогла в полной мере осознать, насколько пресной и неинтересной казалась традиционная в Облачных Глубинах пища для этого пламенного человека. Жемчужина одиннадцатая. Никто кроме Лань Хуаня так и не узнал, что за ребенка Лань Ванцзи притащил в Облачные Глубины, где его нашел, почему так радел о нем, зачем настоял на принятии не просто в орден, но в клан. Мальчика Лань Чжань представил как А-Юаня. Исхудавшее, сгорающее в лихорадке, тельце мелко дрожало в его руках, на лице ребенка цвел горячечный румянец, а из глаз по впалым щекам непрерывно стекали крупные слезы. Ребенка нужно было срочно спасать! Три дня А-Юань пролежал в беспамятстве, заставляя Второго Нефрита в тревоге метаться по комнате под недоуменными и испуганными взглядами лекарей, брата и дяди. Лань Чжань ничего не мог с собой поделать, словно те шуточные слова Вэй Ина были правдой, словно этот ребенок и в самом деле был его, Вэй Ина, сыном. Лишь на четвертый день наступило улучшение, и А-Юань наконец пришел в себя. Медленно открыв мутные еще глаза и оглядев венок из склонившихся над ним лиц, малыш безошибочно выделил среди них единственный знакомый "цветочек" (при этом не спутав его с приветливо улыбающимся ликом Лань Сичэня) и с невнятным всхлипом повис на Лань Чжане. Худые ручки неожиданно сильно обхватили шею, нос уткнулся в пахнущие сандалом волосы, а щуплое тельце сотряслось от рыданий. А-Юань плохо помнил, что произошло (и к счастью), но очень четко осознавал, что все потерял. И шептал на ухо Лань Чжаню свои откровения, рассказывал, ничего не скрывая, выплескивал все свои чувства. Тихо-тихо. Только ему. О бабушке, теплой и уютной, умеющей печь замечательные лепешки. О тете, строгой, но всегда лохматившей ему волосы при встрече. О дяде со странно холодными руками и с такими надежными объятиями. О многих людях, что улыбались ему, и чьи имена он к своему стыду не помнил. И о тьме, страшной и опасной, но доброй и справедливой, что часто смеялась и любила играть с ним. Лань Чжань гладил ребенка по голове, из-за комка в горле не в силах вымолвить и слова, с трудом сдерживая подступающие к глазам слезы. Он тоже скучал по той тьме. Жемчужина двенадцатая. Последним элементом одежды, облачаться в которую надлежит адепту ордена Гусу Лань при пробуждении ото сна, является клановая лобная лента, незыблемый символ его благочестия и дисциплины. Нежный белый шелк с узором из стилизованных облаков привычно ложится в ладонь Лань Чжаня. Медленно пропуская ленту сквозь пальцы, словно расправляя невидимые складки, Ванцзи в очередной раз замечает, как неуловимо дрожат его руки. С досадой он отбрасывает ленту в сторону, чтобы не измять тонкий шелк в своих судорожно сжатых кулаках. Эта лента не была той, что сорвал с его головы Вэй Ин во время соревнования лучников. Не была она и той, которую бесцеремонный Усянь использовал, чтобы подлатать раненую ногу Лань Ванцзи. Не эта лента была в волосах Второго Нефрита, когда тот пошел против своего же Ордена, защищая беспомощного Вэй Ина. И даже не с этой лентой Лань Чжань рыскал по обугленной горе Луань Цзан в поисках хоть чего-то, что осталось после гибели Старейшины Илина. Так почему же каждый раз, каждый демонов раз, обвязывая эту ленту вокруг головы, он всегда вспоминает Вэй Ина? Полоса белого шелка с узором из стилизованных облаков привычно пересекает лоб адепта ордена Гусу Лань, ярко выделяется в черных, идеально причесанных волосах, ни единой лишней складки не портят ее безупречности. Как и всегда длинные концы ленты изящной волной свисают ниже талии, развеваются на каждом шагу, трепещут от малейшего дуновения ветра. Ничто не выдаст окружающим утреннего срыва достопочтенного Ханьгуан-цзюня. Только А-Юань взглянет встревоженно. И промолчит. Жемчужины тринадцатая и четырнадцатая. Шрамы на спине, как утешение - ты пытался. Клеймо на груди, как обвинение - ты не сумел. И кажется таким несправедливым, что по прошествии стольких лет шрамы продолжают саднить, гореть огнем, соприкасаясь с ледяной водой источника, а боль от клейма утихла уже через несколько дней. Чужой взгляд в спину заставляет Лань Чжаня выплыть из задумчивости, резко развернуться, рвануть на себя ткань лежащих на бортике одежд в попытке прикрыть позорные для любого адепта Лань отметины. Впрочем, глядя в испуганные глаза А-Юаня (ныне отзывающегося на имя Лань Сычжуй) Ванцзи понимает - поздно. Следует наказать юношу за потревоженное уединение учителя, за невольное нарушение правил, но... не хочется. Легкое касание пальцев к губам - молчи об увиденном. В ответ зажмуренные глаза, для надежности еще и укрытые ладонями - да я все равно ничего не видел! Эти двое давно научились понимать друг друга без слов. Лань Чжань уходит медленно и степенно, так и не сказав ни слова, оставляя А-Юаня наедине со своими мыслями и предположениями. Лань Чжань не сожалеет о прерванном омовении, все равно холодный источник давно не справляется с возложенной на него миссией успокаивать и дисциплинировать разум - с ним тоже связаны воспоминания. Жемчужины очередные. Для первой ночной охоты Лань Ванцзи выбрал для своих учеников добычу достаточно крупную и опасную, чтобы потешить самолюбие юных адептов, и достаточно предсказуемую, чтобы самому не сгорать от беспокойства. Горячие головы юных адептов хитрости не распознали, а Лань Сычжуй, вызвавшийся помогать Ханьгуан-цзюню и как самый опытный возглавивший группу юных адептов, не стал раскрывать им все грани коварства их учителя. В свое время он также попался на уловку. Забавно, но, как оказалось, размышлял подобным образом не только Лань Ванцзи. Каковы шансы посреди огромного дикого леса повстречать старых знакомых? Стопроцентные. Если Цзян Чэн и был не рад встрече, то виду не подал, лишь молча поприветствовал кивком Второго Нефрита. Подле мужчины вертелся юноша, почти ребенок. Пусть Лань Чжань никогда прежде не видел племянника Цзян Чэна, но узнал с первого взгляда. По золотым одеждам с пионом на груди. По золотому мечу. По дерзкому взгляду, доставшемуся в наследство от отца. По мягкой улыбке матери. Цзинь Лин. Единственный сын любимой шицзе, последняя отрада дяди. Пожалуй... сложись все иначе... Вэй Ин определенно любил бы этого ребенка ничуть не меньше своего шиди. И несомненно... если когда-нибудь этому гордому мальчику понадобится помощь, если дяди не окажется рядом, он, Лань Чжань, первым примчится на зов. Потому что так будет правильно. Потому что этого хотел бы Вэй Ин. Неожиданно из леса со звонким лаем вылетает молоденький угловатый и нескладный еще пес, смутившись под множеством укоризненных взглядов (Чего добычу распугиваешь?), он резко замолкает и степенным шагом, пытаясь подражать взрослой умудренной опытом собаке, занимает место подле своего хозяина. То, что хозяином оказывается Цзинь Лин, отчего-то ничуть Лань Чжаня не удивляет. Неожиданностью становится кличка животного: что еще за Феечка? "Интересно, - невольно задается вопросом Ванцзи, - позволил бы Цзян Чэн своему племяннику собаку, будь жив Вэй Ин, оставайся он шисюном главы Ордена Цзян?" Лань Чжань отлично помнил, каким ужасом исказилось лицо Усяня при виде собаки, пробравшейся в Облачные Глубины вопреки правилам, как проворно он взлетел на дерево и схоронился средь листвы на самой верхушке. Этот страх позабавил Лань Чжаня, не ожидал он от столь дерзкого и самоуверенного мальчишки как Вэй Ин столь всепоглощающего ужаса. Но слабостью, случайно всплывшей на свет, Лань Ванцзи так и не воспользовался, как бы ни изводил его Вэй Ин, как бы ни язвил, ни жалил своими словами и действиями, бить по больному сам Лань Чжань считал ниже своего достоинства. Взрослые встали в стороне, не мешая детям знакомиться, спорить и тихо переругиваться, деля шкуру еще не добытого тигра. Общение со сверстниками всегда полезно. А уметь находить общий язык, слушать собеседника, идти на компромиссы и сплачиваться перед лицом общей опасности полезнее вдвойне. Адепты, увы, умудрились провалиться еще на первых пунктах - взаимопониманием между ними и не пахло. Стоит ли удивляться, что охота в ту ночь не задалась? Примчавшиеся на шум Лань Ванцзи и Цзян Чэн застали на поляне вместо попавших в беду юных адептов именитых орденов безобразную деревенскую драку. По земле, намертво сцепившись, катались Цзинь Лин и Лань Цзинъи, мечи давно были отброшены, и в ход шли только кулаки, а иногда и зубы, поскольку найти более эффективного способа заставить противника выпустить из цепких рук твой хвост в пылу драки не представлялось возможным. Ошметки травы и комья грязи разлетались во все стороны, золотые и белые одежды уже успели превратиться в равномерно бурые. И все это под аккомпанемент громкого лая Феи, переживающей за хозяина, и отчаянное шипение (дабы не осквернять свою речь ругательствами) не знающего, как прекратить этот беспредел, Сычжуя. Увидев новоприбывших, юноша потерянно прошептал: - Ханьгуан-цзюнь... Глава ордена Цзян... Клубок дерущихся мгновенно распался на составляющие, и Сычжуй остро пожалел, что не догадался раньше прибегнуть к этому простому способу - прикинуться, что по их души заявились старшие. Врать конечно нехорошо, но все лучше, чем позорить клан. Неизвестно, как наказал племянника за безобразную выходку на охоте Цзян Чэн, но Второй Нефрит проявил в ту ночь удивительное снисхождение к молодежи. Маленькая благодарность от учителя ученикам за приятно проведенное время. Лань Ванцзи давно не было так весело. Перебирая жемчужины воспоминаний, Лань Чжань признавал, что ожерелье получилось восхитительным, уникальным, редкого черного жемчуга, но кто бы знал, сколь многое готов был отдать Лань Ванцзи за то, чтобы эта драгоценная красота превратилась в низку незатейливых белых жемчужин, счастливых и светлых.