Лето 2005-го

Нельзя по-настоящему выбраться из ада. Ад навсегда остается с тобой. Дин понимает это слишком поздно. Дин долго не может спать, не может дать себе отдохнуть. В темноте мотеля его ждет ад, заботливо открывает удушающие красные объятья. Дин поднимается с постели, выходит на улицу. Долго-долго гуляет по стоянке, сидит на капоте Импалы, разглядывает розовеющую полоску рассвета. Затем возвращается в номер и снова пытается спать. Сэма нет рядом. Сэм пробует жить отдельно, ищет искупление за содеянное с Руби. Дин не может спать, если на соседней кровати пусто. Дин напивается до такой степени, чтобы вырубиться. Или просто не спит всю ночь. В одну из таких ночей Кастиэль приходит к нему по какому-то делу. Кастиэль сразу все понимает, Кастиэль остается. Сначала просто лежит рядом, в одной постели. Дин больше не снимает номера с двумя кроватями, незачем. Кастиэль лежит рядом полностью одетый, не прикасается к нему, но Дин чувствует исходящий от него жар. И однажды Дин поймет, что этого недостаточно, слишком мало, так ему не убежать от тьмы внутри. Ему очень нужно что-то, что смогло бы его спасти, удержать на краю. В темноте и духоте номера он неожиданно спросит у Кастиэля: «Тебе совсем не жарко? Может, хоть галстук снимешь?» или: «Кас, тут же безумно душно, ты как?». Или вообще ничего не спросит, это, в сущности, не так важно. А важно будет то, что Дин вдруг потянется к нему, ослабить узел галстука, а Кастиэль перехватит его руку. И в этот самый момент произойдет что-то важное, что-то волшебное. Дина словно током ударит от пальцев Кастиэля на запястье. И не будет иметь никакого значения, кто первым будет целовать другого, пригвоздив к постели своим телом. Важно будет то, что Дин в полузабытье, отчаянно цепляясь за запястья Кастиэля, наконец, попросит о помощи. «Держи меня, Кас, — попросит он. — Пожалуйста, держи». И Кастиэль удержит его. И тьма отступит. И они остаются вместе, даже после возвращения Сэма. Кастиэль появляется практически каждую ночь. Кастиэль заставляет Сэма спать крепко, заставляет его не слышать. Затем медленно, аккуратно снимает одежду, складывает на краю стула. Дин ждет. Дин бросается в его объятья, словно в океан. Кусает, царапает, стискивает запястья так сильно, как только может, подминает под себя, заламывает руки за спиной. Кастиэль, наоборот, очень нежен и очень осторожен. Наутро Кастиэль выглядит точно так же, как вчера, как выглядел в их первую встречу. Синяки не держатся на коже больше нескольких секунд, царапины практически сразу затягиваются. Иногда Дина злит, что на нем не остается следов, ему хочется отметить Кастиэля, чтобы все знали — это его собственность. Чтобы никто даже думать не посмел — прикоснуться. Вообще-то это очень удобно, никто не заподозрит о том, что происходит ночами. Дин не знает, догадывается ли Сэм, но в принципе ему плевать. Кастиэль — единственное, что дает ему силы держаться. Лето пыльное, сухое, душное. Губы Кастиэля обжигающие, горячие, сухие. Он пахнет пеплом и порохом, невозможностью и страстью. Дин спит с Кастиэлем на серых мотельных простынях, в грязных туалетах заправок, на заднем сиденье Детки, в доме у Бобби. Даже на сухой раскаленной земле, отойдя на пару метров от шоссе, прямо за щитом с надписью Алабама. Стоит только позвать, и Кастиэль появляется сразу, не медлит. И Дин целует его, тянет за собой, беззвучно умоляя о спасении. Это — единственное, что у него остается перед Апокалипсисом, единственное, что позволяет ему не сломаться. Кастиэль будет с ним после встречи с Голодом, будет рядом, когда погибнут Джо и Эллен. Ночью Дину кажется, что он падает во тьму, тонет в океане. Но Кастиэль рядом, и Дин цепляется за него, спасаясь. Тьма вокруг колеблется, словно волны, качает Дина, тянет на дно. Но Кастиэль держит его крепко. Кастиэль всегда спасает его. И только однажды, когда они узнают, что Бог не собирается им помогать, Дин сам будет спасать. Дин будет нежным и осторожным, а Кастиэль перестанет сдерживать себя. Но Дин не издаст ни звука, когда его грубо швырнут на постель, с такой силой, что ножки ее сломаются. Дин будет ласково гладить плечи, ощущая дрожащие перья под пальцами, гладить темные, теплые волосы, утешать. Дин умеет быть благодарным. Дин не задумывается о будущем, никакого будущего для них нет. Есть Апокалипсис и Люцифер с Михаилом. Есть пыльное лето и Кастиэль в его постели. А больше ничего не будет. И все же он попросит за Кастиэля, отправившись сдаваться Михаилу. — Вы должны принять его назад, на небо, — потребует Дин, — к нему не должны применять никаких карательных мер, наказаний… — Надо же, какая забота, — перебивает его Захария, — можно подумать, ты действительно его любишь. Уж поверь, мне все известно о ваших маленьких грешках. — Это тебя касаться не должно, — яростно парирует Дин, в ужасе думая, что Сэм и Адам точно все слышали. И наверняка поняли. Обернуться он не решается. — Ну-ну. Тише, глупыш. Ты же понимаешь, что должен оставить его? — Я уже сказал, тебя это не касается! Захария поднимает руки, примирительно качает головой. — Я рад, что ты так яростно защищаешь, эти ваши… отношения? Эту, так сказать, содомию. Но о нем ты подумал? Ты умрешь, а он будет жить еще тысячи, десятки тысяч лет. Жить без тебя. Он будет помнить тебя вечно, вечно нести в себе эту боль… — Заткнись! — кричит Дин. Но он уже понимает — ничто больше не будет прежним. — То, что Захария говорил о вас с Касом… хм.… Это конечно же не мое дело, я даже не спрашиваю, правда ли.… Но Дин, я надеюсь, ты не собираешься слушать его? — Сэм, произнося все это, упорно рассматривает что-то за окном Импалы. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отвечает Дин. Редкие, печальные капли падают на лобовое стекло. Дин не сразу вспоминает, что нужно включить дворник. Дождь прибивает сухую пыль к земле, должно стать легче дышать. Но не становится. Остаток пути они молчат. Вернувшийся Кастиэль практически становится человеком, и Дину стыдно признать, что его это радует. В их первую ночь после того разговора, он замечает, что следы его пальцев больше никуда не исчезают, остаются на запястьях. Он целует бледные синяки, практически благоговея. Он ни за что не признается, в первую очередь себе самому, что все отдаст, только бы Кастиэль остался человеком. Остался с ним. За окнами их номера бушует самый настоящий ливень и, кажется, Кастиэль не смог усыпить Сэма достаточно сильно, но какое это имеет значение перед Апокалипсисом? Бог не хочет помогать Дину, вряд ли ему нравится то, что тот делает с его сыном. То, что они творят. Как еще объяснить то, что Кастиэль возвращается уже серафимом? А Сэм так и не воскресает. Бог жесток. Дин понимает, что время пришло. Он остановится на перекрестке, соберётся с духом. Дин посмотрит Кастиэлю в глаза, безмятежно голубые, и постарается навсегда выкинуть из головы то, как страсть делала эти глаза темными. Дин сообщает, что хочет остаться с Лизой, очень сухо и очень спокойно. «Сэм хотел бы этого», — мог бы соврать Дин, чтобы смягчить. На самом деле Сэм хотел, чтобы он был счастлив. — Ты же не думал, что это у нас навсегда? — говорит Дин специально, чтобы сделать больнее. Чтобы Кастиэль скорее смог забыть его. — Вообще-то как раз думал. Дин, я… — Нет, — перебивает его Дин, — не нужно этого. Пожалуйста, Кас, не нужно. Он думает об их последней ночи в Детройте и сожалеет, что не был достаточно нежен. Наверное, знай Дин, что наутро у него не останется ни Сэма, ни Кастиэля, вел бы себя иначе. И если Сэм был его жизнью, Кастиэль стал смыслом этой жизни. Дин не может позволить себе уничтожить смысл своей жизни. Кастиэль остается стоять на обочине, и Дину большого труда стоит не смотреть в зеркало заднего вида. «Пусть у него все наладится, — молится Дин, стискивая руль, — Господи, пошли ему хорошего ангела, должен же быть хоть один такой. Пусть у него все будет хорошо». Дин тверд в своих решениях. Прямо как отец. И никогда больше не будет ни кровати в мотели, ни туалета на заправке, ни заднего сидения Импалы. Никогда. Ни разу. Даже в Чистилище. Однажды, когда Кас-человек появился в бункере, Дин решит было, что это их шанс. Но Гадриэль не позволит этому случиться. Дин даже благодарен ему. Он не уверен, что сумел бы отпустить Кастиэля во второй раз. С тех пор прошла уже чертова туча лет, но он все помнит: мятые, серые простыни, запотевшие стекла Детки, душная темнота, бледная кожа, теплые волосы, ощущение крыльев под пальцами. Дин все помнит и только надеется, что Кастиэль давно забыл. Иногда Дин не может уснуть, но это никого не должно касаться. И только услышав от очередного знакомого шутку о чувствах Кастиэля, Дин упорно напивается. Они не понимают. Никто из них не понимает. Кастиэль не должен его любить.