Ты мне — жизнь, я тебе — смысл жизни

Аккерман был влюблён. Влюблён крепко, бесповоротно и впервые в жизни. Это чувство не было привычно — от него за версту тянуло новизной и необыкновенностью. Оно не было статичным и не ощущалось, будто заевшая пластинка. Любовь была изменчивой и подвижной. Каждый раз она принимала различные формы, во всей красе показывая многообразие чувств, на которые была способна человеческая душа, прячущаяся под маской хмурой оболочки. Любовь могла быть нежной и трогательной, заставляющей подмечать мягкий румянец от мороза на щеках и лёгкие снежинки, запутавшиеся в тёмных ресницах. Она принуждала осторожно брать чужие замёрзшие руки в свои, такие же холодные и отдавшие своё тепло холодной зиме, и, поднося к сухим губам, пытаться согреть их раскалённым дыханием. Любовь могла быть трепетной и робкой, уча следить за каждым своим словом и подбирать выражения, чтобы те были не такими ранящими и едкими, но по-прежнему колкими и раззадоривающими. От неё перехватывало дыхание, и сердце заходилось раненой птицей в груди каждый раз, стоило услышать звонкий, такой заразительный смех или поймать на себе ласковый любящий взгляд. Любовь могла быть тоскливой и навевать тягучую печаль всякий раз, когда светлые зелёные глаза вдруг мутнели, становясь похожими на тёмную лесную чащу, а на мягкие черты лица ложилась острая, резкая тень мрачной задумчивости и подавленности. В такие моменты сердце сжимали ржавые тиски, мешая нормально вдохнуть и заставляя сжиматься тугой узел в животе, который приносил лишь дискомфорт и желание как можно скорее от него избавиться. Тогда любовь шептала на ухо, что нужно подойти и запустить пальцы в шелковистые пряди, нежно провести ладонью по едва загорелой щеке, будто горячим воздухом, обдать уверенным взглядом и тихо пообещать, что все трудности развеются, как ночные страхи поутру. Любовь могла быть пылкой и обжигающей бархатистые кончики пальцев, заставляя задыхаться от щемящей нежности, нерастраченной ласки и непроявленной привязанности. Тогда хотелось обнимать до сломанных рёбер, смещённых позвонков и вывихнутых плечевых суставов, лишь бы показать без ненужных и неумелых слов всю глубину и горячность своих жарких чувств. Любовь могла быть всеобъемлющей, всепоглощающей, наполняющей собой всё тело от макушки и до самых пят, заставляя тело ломить от пульсирующих, распирающих изнутри ощущений, поднимающихся откуда-то из самой глубины естества. Она проникла в уголки губ, отчего они стали приподниматься чуть чаще, пробралась в озёра глаз, растопив толстый лёд в колючем взгляде, заменила собой ощущение одиночества, поселившееся в груди на много лет. Теперь Леви знал о любви больше, чем кто-либо ещё во всём белом свете. Это простое, незамысловатое чувство наполнило смыслом его пробуждение по утрам и подарило цель дожидаться вечера и того конкретного часа, когда у Эрена — мальчишки с самыми солнечными в мире глазами — заканчиваются пары. Порой Аккерман, к своему немалому изумлению, и сам ощущал себя несмышлёным влюблённым юнцом. Хотелось чаще улыбаться без причины, краски окружающего мира, безучастно поблекшие когда-то, стали сочнее и насыщеннее, а внутри было легко-легко, будто Леви был воздушным шариком, наполненным гелием и готовым в любую секунду воспарить вверх, к далёкому небу над головой. И всё, что этому препятствовало — лишь чужие трепетные пальцы, осторожно сжимающие тонкую аккуратную ленту. Та мнимая свобода, которую Леви испытал после прекращения общения с Эреном, была лишь ложью, искусной иллюзией, созданной его одиночеством. Настоящая же его свобода имела неугомонный характер, очень любила всюду опаздывать и порой пьянила одним своим видом (за что можно было и простить два предыдущих пункта). С Аккерманом происходили перемены, большинство из которых были настолько мало ему заметны, что он даже не подозревал об их существовании. К числу таких относились и чуть чаще приподнимающиеся уголки губ, и менее хмурое выражение лица, и в разы потеплевший взгляд. Эрен постепенно менял его, пока Леви этого даже не замечал. Зато замечала Петра. Мимо её внимательного взгляда никак не могли проскользнуть столь явные для влюблённого сердца изменения. Сколько времени она провела, просто наблюдая за объектом своего воздыхания! И ни разу ещё девушка не видела его таким счастливым, будто светящимся слабым светом изнутри. Как только с лица Леви сошло выражение угрюмости, черты его словно стали более мягкими и плавными, отчего притягивали взгляд только чаще. Сердце Петры замирало каждый раз, стоило мужчине посмотреть на неё нежным задумчивым взглядом. Она не знала, о чём Аккерман думал или вспоминал в эти редкие моменты, но это «что-то» определённо было очень приятным. Девушке отчаянно хотелось верить, что Леви в каждый такой краткий миг посещают мысли о ней. Что он стал с ней мягче и доброжелательнее не по какой-то смутной, абстрактной причине, а потому, что наконец-то разглядел, наконец-то увидел. Увидел в ней не только лишь сотрудницу центра, не одну из многочисленных коллег, не безликую знакомую, а Петру Рал — девушку, до беспамятства влюблённую в него едва ли не с первой встречи. Рал всегда гордилась своей хорошей памятью. Она с лёгкостью запоминала имена и лица новых знакомых, сложные географические названия и множество похожих дат по истории, которые у многих людей так любят сливаться в одно большое неясное пятно. Во времена усердной учёбы для неё никогда не было проблемой запомнить длинный параграф или выучить сложное определение, её память всегда являлась хранилищем нужных и не очень девушке вещей. Там пылились и кучи ненужных фактов, и имена её детских игрушек, которые давно уже истрепало время, и слова каждого обещания, которое она поклялась выполнить. Но лишь одно из сотен воспоминаний являлось для Петры самым ценным. Тем, которое она хотела бы сохранить даже в том случае, если вдруг когда-нибудь заработает себе амнезию. Воспоминание о первой встрече с Аккерманом. Оно во всех красках, не поблёкших даже спустя три года, жило в её голове, не утратив ни единой подробности, ни единого шороха, ни единого вздоха и взмаха ресниц. То было раннее утро весны — той замечательной поры, когда грязь и слякоть уже исчезли с городских улочек, а на деревьях появились первые молоденькие листочки, радующие глаз своим насыщенным салатовым цветом. Петра в тот день сильно волновалась, что было совсем неудивительно, учитывая, что ей предстоял первый рабочий день на новом месте. К несчастью, девушка ещё и проспала, отчего не смертельно, но довольно ощутимо опаздывала. Бежать на хоть и трёхсантиметровых, но всё-таки каблуках, было не очень удобно, но выбора у Петры не оставалось, ведь промедление в ещё несколько минут могло похоронить её так и не начавшуюся ещё карьеру. О том, что на карьерный рост она и не претендовала, Петра в тот момент как-то не задумывалась. Поэтому, огибая таких же спешащих на работу прохожих и стараясь не споткнуться на ровном месте, она бежала в сторону центра лёгкой смерти, надеясь лишь на то, что её опоздание не окажется замеченным никем, кроме охранника возле ворот. Показав свой пропуск и буквально влетев на территорию центра, девушка из последних сил ускорилась и направилась к невзрачному зданию. Отнюдь не грациозно ввалившись на порог «Крыльев», Рал, казалось бы, наконец-то получила возможность перевести дух, но не тут-то было. Едва взглянув на время и порадовавшись, что опоздала на каких-то пять минут, девушка споткнулась взглядом о мрачную фигуру, застывшую возле стойки и немо сверлящую её хмурым взглядом. Ойкнув, Петра поторопилась сбросить своё пальто, которое даже не потрудилась застегнуть в утренней спешке, и быстро прошла на своё рабочее место, одной рукой пытаясь наскоро пригладить волосы. Пристроив пальто прямо на стойке, девушка обратила взгляд на мужчину, что продолжал хранить молчание и недовольным взором следить за её действиями. — Доброе утро, — чуть дрогнувшим голосом произнесла Рал, пытаясь выдавить из себя доброжелательную улыбку. Воздуха в груди всё ещё не хватало для полноценного вдоха, а коленки и руки слегка тряслись то ли от волнения, то ли от внимательного, дотягивающегося до самых внутренностей взгляда. Под ним было страшно даже моргнуть, чтобы ненароком не спровоцировать вспышку гнева. Отчего-то Петре показалось, что мужчина перед ней должен иметь склочный характер и повышать тон на окружающих не менее трёх раз в день, чтобы отчитать за малейшую провинность и пошатнуть уверенность в себе. Поэтому она продолжала стоять, вытянувшись, будто струна, и готовясь слёзно просить прощения за грехи всего человечества. Будь её воля, Рал сначала отдышалась бы как следует, а потом побежала на поиски зеркала, ведь женская интуиция подсказывала ей, что выглядит она не намного лучше, чем огородное пугало. Но тело словно онемело, поэтому ей не оставалось ничего, кроме как играть в гляделки с этим угрюмым типом. — Снова новенькая, — закатив глаза, вздохнул он. — Если не собираешься задерживаться здесь дольше, чем на месяц, то можешь сразу проваливать. — А если собираюсь? — осторожно спросила Петра, всё ещё опасаясь навлечь на себя чужой гнев. — Если собираешься, то для начала хотя бы отдышись и приведи себя в порядок, — усмехнулся мужчина, заставив Рал немного смутиться. — Уже знаешь, где гардероб персонала? Отлично, тогда ступай туда и переоденься. — А вы… — начала девушка, чуть подавшись вперёд. — А я подожду, — кивнул он и бросил взгляд на часы, что висели на стене. — У тебя семь минут. Петра кивнула и, подхватив своё пальто и не забыв про сумочку, пулей бросилась в нужную сторону. Сейчас главное было не заблудиться в хитросплетении коридоров и уложиться в отведённое время. Приведя в порядок причёску и быстро обновив незамысловатый макияж, Петра вернулась на своё рабочее место. В очередной раз пригладив на себе белоснежный халат, она подняла голову и посмотрела на мужчину. Даже несмотря на его хмурое выражение лица, девушка не могла не признать, что его внешность довольно привлекательна. Интересно, как бы смотрелась улыбка на этих тонких, без единой кровинки губах?.. — Уложилась даже на две минуты раньше. Что ж, похвально, — безразлично обронил он, бросив взгляд на Петру. У неё по коже пробежались мурашки, и в этот момент девушка пожалела, что вынуждена носить халат с коротким рукавом. Рал повела плечами, силясь сбросить оцепенение, что на неё нашло от этого цепкого взгляда, но внутреннее напряжение так и не ушло, продолжая сворачиваться в тугой узел где-то в районе живота. — Холодно? — истолковал по-своему её реакцию мужчина. — Ничего, скоро привыкнешь. А теперь, чтобы разогреться и наконец-то приступить к выполнению своих прямых обязанностей, подай журнал Леви Аккермана. — Аккермана? — неловко переспросила девушка, поспешив отвернуться к многочисленным полкам позади. — Именно, — недовольно протянул мужчина. — Найти его как можно скорее в твоих же интересах. Благо, с этой задачей Петра справилась довольно быстро и уже через несколько секунд держала в руках искомое. Спеша передать журнал мужчине, она повернулась и резко подалась вперёд, чтобы вложить его в протянутую ладонь. На какую-то долю секунды их пальцы соприкоснулись, и сердце Петры пропустило удар. По её телу словно прошёл электрический разряд, укусив за кончики пальцев на ногах и распушив волосы от самых корней, заставив их топорщиться во все стороны. Девушка подняла голову в надежде ещё раз поймать взгляд льдистых глаз, но застала лишь стремительно удаляющуюся спину. Внутри что-то протяжно заныло, и странное щекочущее чувство волной поднялось от живота к сердцу. Оно, наверное, было схоже с тем, что ощущает цветок, когда изящная бабочка невесомо взмахивает своими роскошными крылышками, чтобы перелететь на другое место и на мгновение едва ощутимо касается своими тонкими лапками чувствительной сердцевины. Прижав ладонь к груди, Петра потом ещё долго смотрела в сторону лестницы, пытаясь унять судорожно мечущееся в клетке из рёбер сердце и силясь понять, что с ней вообще произошло. Эти внезапно возникшие чувства не бабочками в животе поселились, а расцвели робкими цветками в груди, где-то под сердцем. Поначалу они были хрупкими и немощными, но с каждым новым случайным диалогом, мимолётным взглядом и эфемерным касанием они крепли, разрастались пышным букетом и нежными лепестками щекотали лёгкие. Девушка приняла их быстрее, чем осознала, что выкорчёвывать их уже поздно. Она бережно лелеяла каждый тонкий стебелёк, трепетно ухаживала за каждым чувствительным листочком. Таким же было и её отношение к Леви: заботливым и осторожным. Ласковой улыбкой Петра стремилась разгладить извечную морщинку меж бровей, мягким взглядом заставить ледяное сердце трепетать, а каждодневными короткими диалогами приручить своевольный нрав. Так же, как долгие месяцы она взращивала всепоглощающую любовь в самой себе, Петра пыталась посеять семена изящных цветков и в сердце Аккермана. Но всё было тщетно, ни одна попытка никак не могла увенчаться успехом, однако девушка не отчаивалась. Она отказывалась принять то, что в стылой снежной пустыне нет места ярким зелёным листьям и тонким гладким стеблям. Вместо этого Петра терпеливо ждала, когда же в сердце Леви начнётся оттепель. И ведь дождалась, но радости это принесло совсем мало. Гораздо больше стало переживаний и тоскливых взглядов из-под светлых ресниц, заламываний пальцев и тягостных вздохов. Девушке отчаянно, до дрожащих коленок и трясущихся рук хотелось верить, что изменения, произошедшие с Леви, связаны с ней. Поэтому она старательно игнорировала и то, что мужчина чаще стал уходить глубоко в свои мысли, и то, что в их мимолётных диалогах он частенько стал терять нить разговора. Это было наивно. Это было глупо. Это было трусливо. И всё же это причиняло меньше боли, чем мысли о том, что кому-то другому удалось согреть промёрзшую землю и вырастить в ней несколько хрупких подснежников. Но Петра не была ни наивной, ни глупой. Она лишь боялась душевной боли, поэтому, наверное, была немного трусливой. Этот страх был простым и понятным, но Рал от него воротило. Или же её воротило от самой себя, от этой боязни и неуверенности? Петра не знала. Она устала и запуталась, ей давно уже хотелось вздохнуть свободно, но лепестки цветов упирались в горло и мешали свежему воздуху наполнить лёгкие. Испарился спокойный сон, ушла из движений плавность, покинула искрящаяся жизнерадостность светлые радужки глаз. Теперь спутниками девушки были недосып, нервозность и усталый взгляд из-под опущенных век. Ночами вместо того, чтобы спать, она терзалась, но никак не могла решить для себя, какое из зол меньшее: синяки под глазами или разбитое сердце? И с тем, и с другим люди живут годами, и то, и другое рано или поздно проходит. Выбор был прост и сложен одновременно: продолжать жить в неизвестности или принять поражение? Выбор был очевиден, оставалось лишь его принять и примириться с последствиями.

***

Петра нервно то поглядывала на большие круглые часы на стене напротив, то, опираясь локтями на стойку, вытягивала шею, чтобы взглянуть в сторону лестницы. Её рабочий день закончился уже минут десять назад, но девушка не могла уйти домой, пока журналы всех исполнителей не займут отведённое им место на одной из полок позади. В данный момент пустовало только одно из них. То было место, отведённое под журнал Аккермана. Рал, уже успевшая сходить в гардероб за пуховиком и даже надеть его, потихоньку начинала беспокоиться и помышлять о том, чтобы самостоятельно сходить к кабинету Леви и проверить, всё ли в порядке. Всё же это было совсем не в правилах мужчины — задерживаться где-либо и заставлять других ждать. Но не успела девушка даже выйти из-за стойки, как со стороны лестницы послышались неспешные шаги. Аккерман, совсем не торопясь, вальяжной походкой приближался к Петре. Взгляд мужчины был прикован к мобильнику, который он крепко сжимал в правой руке. На тонких губах играла лёгкая улыбка, которая исчезла ровно в тот момент, когда Леви оторвал заинтересованный взгляд от экрана и встретился глазами с Петрой. На его лице отразилось недоумение, и девушка почти наяву услышала вопрос, который почти сорвался у Аккермана с языка: «С каких это пор дресс-код нашего заведения предполагает пуховик в качестве верха?» Рал, весьма недовольная сложившейся ситуацией, бросила красноречивый взгляд ему за спину, и Леви поспешил проследить за его направлением. Повернув голову, он тут же наткнулся на часы, которые услужливо подсказали, что мужчина задержал на работе не только себя, но и Петру. — Могла бы и не дожидаться меня, — бросил Аккерман, подходя ближе и передавая девушке журнал. — Предлагаете мне отлынивать от моих прямых обязанностей? — поджав губы, вскинула бровь Петра. Мужчину немного удивил резкий ответ, но это осталось незамеченным отвернувшейся в этот момент Рал, поэтому он просто пожал плечами: — Предлагаю тебе не задерживаться после окончания рабочего дня. — Знаете, мистер Аккерман, — произнесла Петра, спешно застёгивая пуховик и надевая шапку, — я бы посоветовала вам меньше времени проводить в мобильном телефоне, чтобы не заставлять других задерживаться после окончания рабочего дня. Едва договорив последнее слово, девушка выбежала из-за стойки и, ловко обогнув удивлённо замершего Аккермана, быстро вышла на улицу. — И что на неё нашло? — немного обескураженно спросил он пустоту, всё же убирая телефон в карман брюк. Выбежав на улицу, Петра замерла на лестнице и попыталась перевести дыхание. Сердце с неистовой силой билось о рёбра, словно стремясь разбиться о них насмерть и прекратить мучения — и свои, и хозяйки. С приоткрытых губ соскальзывали невесомые облачка пара и мгновенно устремлялись вверх, и девушка отстранённо наблюдала за этими едва уловимыми движениями, хотя со стороны могло показаться, что её взгляд направлен в никуда. Рал была удивлена своим поведением не меньше, чем Леви. Подумать только — она впервые заговорила с ним подобным образом! Без мягкой улыбки, любящего взгляда и нежных интонаций. Впервые она дала волю своим негативным эмоциями и позволила скопившимся глубоко внутри боли и обиде обрести почти материальную форму. Петра этого не хотела. Петре отчаянно хотелось вернуться назад, упасть на колени и просить прощения до появления хрипоты в мелодичном голосе. Но вместо этого она продолжала неподвижно стоять на месте и осознавать, что именно только что натворила. Все те месяцы, что она пыталась наладить отношения с Аккерманом, горсткой пепла упали к её ногам. Осознание того, что всё это было бессмысленно и бесполезно, рухнуло на плечи многотонным грузом, заставив девушку почувствовать себя маленькой и ничтожной, совершенно бессильной, будто пытающейся одолеть некоего огромного, поистине устрашающего монстра, который во много раз превосходил её по ловкости и силе. Послышался хлопок двери. Девушка резко обернулась, и волосы мягко хлестнули её по лицу, застлав собой обзор на мгновение. Петра смотрела на то, как Аккерман неспешно приближается к ней. Она ожидала, что после той сцены мужчина пройдёт мимо неё, будто и не заметив, поэтому очень удивилась, когда Леви замер на ступеньке выше и молча окинул её нечитаемым взглядом. — Извините, — спешно выпалила Петра, повернувшись к мужчине всем телом. — Это ты меня прости, — прервал он её, когда девушка набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить. — Я не должен был заставлять тебя ждать. А теперь пойдём, стоять тут довольно холодно. И, не дожидаясь реакции на свои слова, Аккерман первый двинулся вперёд. Петра, только сейчас заметив, что щёки уже начинает покалывать от холода, устремилась за ним. Её всё ещё преследовало чувство неловкости, но оставаться на месте было бы довольно глупо, поэтому девушка в несколько шагов догнала Леви и засеменила за ним. Рал знала, что мужчина всегда добирался до работы пешком, поэтому не могла упустить шанса пройтись вместе с ним до перекрёстка, где ей самой приходилось сворачивать и идти к остановке. Но внутри больше не было тех лёгкости и трепета, которые Петра привыкла ощущать в присутствии Леви. На их место пришли тяжесть в груди и ноющее чувство где-то в районе сердца. Девушка, привыкшая заводить непринуждённую болтовню на любую тему, сейчас чувствовала себя немного неловко, ведь все слова мелкими юркими мышками поразбежались от неё и попрятались в норках сознания, откуда их было не достать. Установившееся молчание её напрягало и заставляло нервничать только больше, хотя причины для этого не было ни одной. Петра пыталась почувствовать умиротворение и лёгкую радость от того, что ей повезло провести ещё немного времени рядом с Леви, но у неё ничего не получалось. Что-то мешало. Снежинки в безмолвном танце кружили вокруг них, и это было так очаровательно, так трепетно красиво, что каждый раз, когда они проходили мимо высоких фонарей, будто тянущихся к небу, Петра поднимала голову вверх и смотрела на маленькие белоснежные блёстки, которые были отчётливо видны в тусклом жёлтом свете. Но это не приносило облегчения. Наоборот, заставляло Рал чувствовать себя маленькой и потерянной и навевало ощущение, будто она уже долгое время идёт неправильной дорогой, надеясь прийти по ней в нужное место. Петра остановилась, не в силах идти дальше. У неё было несколько секунд, чтобы взвесить все «за» и «против» и найти в опустевшей вдруг голове нужные слова. Время девушки иссякло, когда Леви понял, что звук шагов за спиной стих, и обернулся. Рал стояла в паре метров от него и, судя по нахмуренным бровям, усиленно о чём-то размышляла. Мужчина вернулся назад и, встав перед ней, тихо спросил: — Что-то случилось? Прикрыв глаза на мгновение и сделав глубокий вдох, Петра наконец решилась. Встретившись глазами с Леви, она мысленно попросила свой голос не дрожать и уверенно начала: — Мистер Аккерман, я должна сказать вам кое-что важное. Мужчина кивнул, показывая, что готов внимательно слушать. — В общем… не знаю, заметили вы или нет, но в последнее время вы сильно изменились, мистер Аккерман. Вы стали более задумчивым и рассеянным. Вы больше не обращаете внимания на мелочи, за которыми так тщательно следили, и всё больше времени проводите в своём телефоне. Нет, серьёзно, — улыбнулась девушка, как только брови Леви сошлись на переносице, — почти каждый раз, как я вас вижу, вы либо что-то там читаете, либо что-то печатаете. А ещё вы совсем перестали жаловаться на плохую уборку. Это ведь совсем на вас не похоже! И я беспокоюсь, мистер Аккерман. Мне сложно видеть вас таким — совсем непохожим на себя. Вам может показаться это странным, но для меня уже давно вошло в привычку переживать за вас, потому что я люблю вас. Я люблю вас, мистер Аккерман, и я хочу знать, что с вами происходит. Петра старалась не замечать невесомой тени печали во взгляде Леви, но это давалось ей с большим трудом. Ещё больших усилий ей потребовалось, чтобы сохранить спокойное выражение лица, когда она услышала ответ: — Я люблю другого человека. И именно с ним связаны изменения, произошедшие со мной. Четыре слова разрушили надежду Петры. Разорвали, растоптали и напоследок подожгли, чтобы она ушла красиво и эффектно, а в конце чёрным пеплом осела на сердце. Петра догадывалась, что её чувства не окажутся взаимными, но до последней секунды верила и надеялась. Теперь верить было не во что. — Что ж, — постаралась улыбнуться девушка, но губы её дрожали, выдавая внутреннее состояние, — и какая она? — Наглый, самоуверенный и слишком шумный. Петра распахнула глаза в недоумении. — Наглый? — тихо переспросила она, пребывая в лёгком шоке от неожиданного открытия. — Так это… он? Леви кивнул и бросил на Петру подозрительный взгляд. — Я никому не скажу, можете не беспокоиться, — тут же заверила девушка, и Аккерман слабо улыбнулся в знак благодарности. — Что ж, думаю, мне пора, — произнёс мужчина, решив разрушить повисшую между ними паузу. Петра была настолько глубоко погружена в свои мысли, что на какое-то время потеряла связь с внешним миром, а Леви и вовсе не представлял, что следует делать в таких ситуациях. В таких просто до безобразия неловких ситуациях. — Да, до завтра — слабо улыбнулась Рал. — Мне всё равно в другую сторону. Мужчина кивнул и развернулся, чтобы уйти, но не успел он сделать и пары шагов, как прямо из-за поворота вылетела тёмная фигура и едва не сбила его с ног. — Да что ты, мать твою, творишь? — прошипел Леви, хватаясь за чужие плечи в попытке удержать равновесие. — Тебя, между прочим, жду! Ты где ходишь вообще? Я уж думал, у меня уши от холода отвалятся! — возмущённо ответил ему какой-то парень. Петре его лицо показалось смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить, где же она его видела. — Шапку носи, идиот. В противном случае рискуешь отморозить себе не только уши, но и последнюю извилину. Пожалей её, несчастную, ей и так нелегко приходится. — У кого-то был тяжёлый день? — усмехнулся юноша в ответ на колкость. — Кажется, я знаю, как можно сделать его чуточку лучше. — Да ну? — скептически приподнял бровь Леви. — Если не собираешься достать из кармана мгновенный телепорт в мою квартиру, то можешь даже не пытаться. — Фу, какой ты скучный. Так и быть, я покажу тебе, как правильно повышать настроение своей второй половинке. Петра ахнула, когда парень наклонился и поцеловал Леви. Напористо, грубо, притягивая ближе к себе за волосы. Аккерман не выглядел довольным сложившейся ситуацией, но и не был против, ведь с силой сжимал чужие плечи и даже отвечал. Лениво и как будто снисходительно, но напоследок всё же не удержался и игриво прикусил нижнюю губу Эрена. Девушке вспомнила, где раньше встречала этого парня. И как она могла забыть! Эрен Йегер, он ведь один из немногих счастливчиков, кто ушёл из «Крыльев» живым. В тот день Петра всей душой радовалась за него и надеялась, что у него всё наладится. Но сейчас она чувствовала лишь разочарование и обиду. Петра искренне пожалела, что Леви не убил его в тот день. В глазах Эрена сияло превосходство. Он смотрел на неё сверху вниз и безмолвно насмехался над ней. Над её чувствами к человеку, который никогда бы не смог на них ответить. Над той наивной надеждой, что до последнего хотела жить. Внутри всё затихло ровно на один вдох, а потом взорвалось вспышкой боли. Стало больно дышать, в горле встал ком. Чувства-цветки, что Петра бережно лелеяла, вдруг начали душить её. В глазах помутнело. Отчего-то всё в один миг стало расплывчатым и нечётким, дрожащим и мельтешащим. Из горла вырвался глухой звук. Всхлип? Нет, не может быть. Петра не могла позволить себе дать Леви увидеть её такой — жалкой, разбитой, униженной. Она застыла на месте, не в силах отвести глаз от взгляда Леви, который был полон жалости. Аккерман не хотел, чтобы так получилось, это было отчётливо видно по его выражению лица, но Петре не становилось от этого легче. Каждая клеточка её тела ныла и стенала от боли, и Рал не знала, как это остановить. Ей не нужна была чужая жалость, не нужно было сочувствие, которое заставляло считать себя ещё более ничтожной. Петре просто хотелось, чтобы это мгновение закончилось — оборвалось на неверном слоге, замолкло на фальшивой ноте, но оно всё продолжалось и продолжалось, и от этого всё становилось только хуже. Она задыхалась, задыхалась, задыхалась. Петра мазнула дрожащей ладонью по влажным щекам. Растоптанная, окутанная горечью и сожалениями, она нашла в себе силы на едва ли сгибающихся ногах двинуться вперёд и пройти мимо двух недвижимых фигур, которые безмолвно за ней наблюдали. Одна — жадно, с неприкрытым ехидством во взгляде и томным удовлетворением в приподнятых уголках губ, а другая — с ледяным безразличием и толикой мутной скорби на глубине зрачков. Рал всё ускоряла шаг, пока они не остались далеко позади. Теперь, будучи в одиночестве, окружённая лишь бесстрастной метелью, она могла позволить себе разрыдаться в голос и разлететься на осколки окончательно. Падая коленями в снег и бессильно закрывая лицо руками, Петра думала лишь об одном: лучше бы эти цветки никогда в ней не прорастали.