Y&J

Неуверенность. Неуверенность раскаленной кочергой выжигает внутренности, оставляя после себя только паршивую жалость к себе. Чимин ненавидит жалеть себя. Как и ненавидит неуверенность в собственных силах. Но она каждый раз, словно плесень, разрастается внутри него, держит стальной хваткой и не отпускает. Чимину в такие моменты кажется, что он один против всего мира, что совершенно ничего не может, потому что он… Не достоин. Перед жалостью к себе внутри возникает это липкое чувство «ты не достоин быть частью этой команды, этой семьи, ты не достоин этих громких фанатских криков, ты не достоин этой награды». Эти гнилые чувства всегда идут в тандеме, рука об руку, вызывая то, что ввергает Чимина в пучину отчаяния. Самокопание. Болезненный процесс сдирания давно заживших болячек. А как иначе? Как ещё попытаться найти в себе что-то хорошее, понять, что ты на самом деле достоин и уверен в себе? Потому Чимин и копает, вырывает в своей душе огромную бездонную яму и падает в неё. Вспоминает давно забытую боль, которая на самом деле никогда не забывалась. Раздирает себя эмоциями. Плачет. Жалость. Жалость к себе появляется после падения в вечный колодец самокопания. То, что Чимин ненавидит больше всего в себе. Жалкое чувство, со вкусом сгнившего лимона — кислое и противное. Стремящееся казаться безобидным и нужным, но на самом деле все более загоняющее в беспросветные дебри неуверенности и самоистязания. Жалость к себе выходит через слезы. Будто организм пытается избавиться от заполнившего его яда. Пытается очиститься. Чимин стирает пот со лба, а заодно и непрошенные слезы, и бросает полотенце в угол. Непроизвольно хлюпает носом, поднимается с пола танцевального зала, где провел последние несколько часов, пытаясь забыться и раствориться в танце. Но даже то, в чем он, казалось, был непоколебим, подводило его: ноги путались, дыхание срывалось, движения не попадали в такт. И чем дольше Чимин танцевал, тем больше в итоге себя ненавидел и вгонял в тоску. Подойдя к ноутбуку, чтобы повторно запустить трек, Чимин вздрогнул от ощущения рук, обвившихся вокруг его талии. — Ты снова за свое? За самоедством Чимин совершенно не заметил, как в зал кто-то вошел. — Ушел, пропустил ужин, на звонки не отвечаешь. Низкий теплый голос укутывает Чимина пледом спокойствия, от чего слезы опять непрошено катятся из глаз. — Х…хён… Юнги тихонько вздыхает, поворачивает Чимина лицом к себе и прижимает крепко. Гладит по волосам успокаивающе и спрашивает тихонько: — Это ты всё устроил из-за того, о чём я думаю? — Смотря о чём ты думаешь, хён, — всхлипывает старшему в плечо Чимин. — Ну надо же, есть силы огрызаться. Всё не так плохо, как я думал, — Юнги улыбается и тянет Чимина за подбородок вверх. Смотрит в опухшие, красные от слёз глаза, и сцеловывает соленые капли. — Чимин, ты обязательно справишься со своей песней. Мы все всегда готовы тебе помочь. Не накручивай себя понапрасну. Чимину стыдно смотреть в такие теплые, нежные, верящие в него глаза напротив, но взгляд не отвести — Юнги держит крепко. — Я… я не уверен в себе. Не знаю, о чем писать, не знаю, для кого. Мне кажется, что я вечно совершаю ошибки и ни на что не гожусь, — Чимин шмыгает носом и усмехается. — Хоть прям вот об этом песню и пиши. — Музыка не терпит спешки, — Юнги мягко большим пальцем оглаживает скулу Чимина, убирая последние следы его жалости к себе. — Она придёт к тебе, обязательно. Я верю в тебя. — Но, хён, ты, Намджун-хён, Тэ, Чонгукки, Хосоки-хён и даже Джин-хён… вы все делаете музыку... и у вас выходят такие прекрасные вещи, а я… я только и могу, что… Юнги не даёт Чимину договорить, прерывая его мягким, словно касание пёрышка, мимолетным поцелуем. — Хён… — за столько времени Чимин никак не может привыкнуть к такому Юнги: мягкому, нежному и заботливому. — Чимин, — взгляд старшего становится серьезнее, — обещай мне, что если у тебя возникнут проблемы, ты придешь ко мне, а не будешь изводить себя переживаниями и излишними нагрузками. Обещай, что не будешь спешить с песней. Обещай, что перестанешь думать о том, что ты не достоин. Обещай, что попытаешься принять себя. Младший всё же отводит взгляд… — Чимин? Но лишь на секунду, чтобы поднять его уже с большим спокойствием в глазах, ощущая, как внутри поднимается волна уверенности, сметающая последние капли жалости и заполняющая глубокую яму внутри души Чимина. Юнги действительно умеет делать это — встряхивать людей, когда нужно, давать такую необходимую поддержку. Хотя обычно это проходит в более резкой форме, но Чимину повезло видеть иную, мягкую сторону старшего. Чимин смотрит прямо, улыбается чуть уголками губ, снова прижимается к Юнги и шепчет: — Обещаю.