Y&J

Сладко-соленая кожа под языком: соленая от пота, но сладкая от желания. Гладкие волосы между пальцами — хочется то гладить их, то оттягивать назад. Чужое дыхание обжигает ушную раковину и тут же сладким медом обволакивающий голос шелестит, почти выдыхает: — Чи… мин… Тело под Чимином податливое и отзывчивое, как глина: лепи, что душе угодно. И кто такой Чимин, чтобы не принять это приглашение? Он сейчас словно скульптор: ведет рукой вниз по широкой груди, чувствуя как тело под его действиями расслабляется, далее по шелковистой коже бедра, немного путаясь пальцами в волосках, а затем снова вверх; губы Чимина продолжают ласкать чувствительную шею, отмечая, как мышцы чужого тела снова напрягаются, а дыхание становится прерывистым. Чимин делает медленный толчок вперед. — Чимин… — Да, Юнги? — неохотно оторвавшись от шеи, тихо шепчет тот. — Я же… не фарфоровый… Чимин чуть приподнимается и зависает над лицом Юнги, улыбаясь. — Правда? — ещё один медленный толчок вперед. Юнги закусывает нижнюю губу и прикрывает глаза. Его ресницы дрожат, но руки крепко держат Чимина за бедра, притягивая ещё ближе к себе. Хотя куда уж ближе. — Ты сейчас такой хрупкий, — Чимин нежно проводит пальцем по закушенной губе Юнги. — Такой, что я боюсь тебя сломать. Ещё медленное движение бедрами. Чимин изводит и себя тоже, вообще-то. Но это просящее, умоляющее выражение лица Юнги, который в остальное время отыгрывает того еще засранца, в общем-то им не являясь, эти подрагивающие ресницы и взгляд с поволокой — ради всего этого Чимин готов терпеть вечность и даже больше. — Черт возьми, — выдыхает Юнги, скрещивая ноги за спиной любовника и пытаясь насадиться сильнее. Чимин облизывает пухлые губы и ухмыляется. — Как скажешь…- эти слова, как спусковй крючок. Дальше — только ненасытный танец страсти и любви. Эта игра всегда происходит у них сама собой, они никогда не оговаривают роли заранее. Все спонтанно и чисто по желанию. И кто бы мог подумать, что такой собранный и спокойный Юнги в постели становится таким жадным до ласки: льнет ближе, просит больше и быстрее, отдается полностью и без возврата. А Чимин, всем знакомым известный как шебутной и смешливый, становится серьезным и внимательным. Ему нравится доводить Юнги до точки невозврата, ввергать в пучину наслаждения и купать в своей любви. Иногда Чимину это нравится даже больше, чем когда они меняются местами. — О-о-ох…- Юнги коротко стонет и выплескивается себе на живот. Чимин некоторое время двигается в нем, продлевая удовольствие, а затем плавным движением выскальзывает, снимает презерватив, отбрасывая куда-то назад (интересно, быстро ли они его найдут на этот раз?), и доводит себя до конца рукой. — Я тебя в следующий раз так накажу — неделю ходить не сможешь! — Юнги, кажется, уже пришел в себя после оргазма. И хоть двигаться ему было лень, но для острого словца силы всегда найдутся. Чимин на это лишь хихикает и тянется за салфеткой: — Я жду. — Засранец… — щёки Юнги алеют и он спешит отвернуться, но крепкие объятия Чимина, уже успевшего привести себя в порядок, не дают ему этого сделать. — Люблю тебя. Юнги чувствует, как внутри поднимается огромная волна тепла и нежности. И чтобы когда он ни говорил, какими бы угрозами не кидался и как бы не изображал из себя невозмутимого и независимого кота, в данный момент важно только одно: — И я тебя люблю, засранец. Сладкая нега опускается на разомлевшую парочку и уже спустя минуту они сладко спят. А презерватив потом найдет Джин, который решит, что уборка — дело святое и негоже в таком свинарнике жить. Потом, правда, передумает.