Часть 21
28 января 2026 г., 13:33
Удар случился на уроке истории. Учитель, старый профессор с бородкой, вяло бубнил о периоде Мэйдзи. Сора, сидя с Аякой, пыталась сосредоточиться на конспекте, но внутренний «гул» — тот самый холодный, плотный остаток силы Ридо — сегодня был неспокоен. Он вибрировал, словно в ответ на что-то за окном: на древние камни фундамента академии, на шепот вековых деревьев в парке.
И тогда профессор показал иллюстрацию в учебнике — старую гравюру с изображением ритуала подношения эпохи Эдо. И Сора... увидела больше.
— ...использовали кровь белого голубя, смешанную с лепестками ранней сакуры, чтобы умилостивить духов реки, — монотонно говорил профессор.
А в голове у Соры вспыхнуло знание, холодное и чужое: «Не голубь. Голубь — для детей. Для истинного умиротворения Каппы нужна кровь девственницы, взятая на рассвете, и серебро, заговорённое под полной луной. Иначе дух разгневается и утащит на дно ещё троих.»
Она непроизвольно выдохнула эти слова вслух. Шёпотом, но в тишине класса они прозвучали как выстрел.
Профессор замолчал, уставившись на неё. Аяка толкнула её под столом.
— Сора, что с тобой?
— Я... — Сора заморгала, отгоняя наваждение. Чужая память отступила, оставив во рту привкус железа и страх. — Простите, профессор, мне... нехорошо.
Но было поздно. Новость о «странном знании» Мотидзуки мгновенно долетела до ректора. Через час она уже сидела в его кабинете, а напротив, создавая ощущение ледяного трибунала, находились Кайен Кросс, Канаме и Ягари-сэнсэй.
— Это не первое подобное происшествие, — мрачно констатировал Ягари, закуривая прямо в кабинете (ректор лишь вздохнул). — На прошлой неделе на тренировке она инстинктивно парировала удар, используя стиль фехтования, который исчез триста лет назад. Позавчера в библиотеке она прочитала вслух фразу на древневампирском наречии с идеальным произношением. Источник? — Он ткнул пальцем в её направлении. — Этот самый «гул».
Канаме, сидевший с безупречной осанкой, наклонил голову. Его вишнёвые глаза изучали Сору с холодной, клинической тщательностью.
— «Гул» — это не просто инертная сила. Это сконцентрированная память и знание Ридо, помноженные на его связь со мной и с магической осью этого места. Она не просто носит в себе силу. Она носит в себе библиотеку. И библиотека эта начинает открываться.
Ректор Кросс снял очки и устало протёр переносицу.
— Вопрос в том, мисс Мотидзуки, можете ли вы контролировать этот... процесс? Или вы представляете опасность для себя и окружающих, непроизвольно выплёскивая древние и, вероятно, опасные знания?
Сора сжала руки на коленях. Она чувствовала, как под кожей снова начинает вибрировать тот самый гул, словно в ответ на её страх.
— Я... я не хочу этого. Это происходит само.
— Контроль в текущих условиях невозможен, — бесстрастно заявил Канаме. — Её энергетический фон постоянно резонирует с возбуждённым «Перекрёстком» под академией и с другими вампирами в радиусе нескольких сотен метров. Это как пытаться настроить радио во время грозы. Помехи слишком сильны.
— Что ты предлагаешь? — спросил Кросс.
Канаме на секунду задержал взгляд на Соре. В его глазах промелькнуло что-то сложное — расчёт, ответственность, и та самая холодная любознательность.
— Изолировать источник помех. Перевести её на временное проживание в Ночное общежитие. В помещения, защищённые от внешних магических воздействий и окружённые существами с контролируемой, стабильной аурой. Там я смогу проводить интенсивные сеансы контроля и каталогизации её «доступа». Круглосуточно.
В кабинете повисло гробовое молчание.
— Ты... хочешь, чтобы ученица Дневного класса жила среди вампиров? — даже Ягари выглядел ошеломлённым.
— Это не вопрос желания. Это вопрос необходимости и наименьшего риска, — парировал Канаме. — В Ночном общежитии её будут окружать не эмоциональные, нестабильные вампиры, а дисциплинированные, чью энергию я могу регулировать. Это создаст стабильную среду для обучения. Альтернатива — полная изоляция в подземном блоке, что лишь усилит её стресс и, как следствие, непредсказуемость проявлений.
Сора сидела, ощущая, как пол уходит у неё из-под ног. Жить в Ночном общежитии? Среди них? Рядом с... с ним? Мысль вызвала вихрь противоречивых эмоций: леденящий страх, дикое любопытство и... смутное, предательское волнение.
— В покоях президента Ночного класса достаточно места. Я выделю ей отдельную комнату, смежную с моим кабинетом. Это обеспечит максимальный контроль и безопасность.
«В его покоях... Отдельная комната... Рядом...» В голове у Соры, перегруженной чужими знаниями, почему-то всплыли отрывки из какой-то старой, дурацкой романтической манги. «...и тогда сёнен, чтобы защитить героиню, поселил её в своей комнате, и они были вынуждены скрывать это от всех, и по ночам слышали дыхание друг друга...» Щёки её вспыхнули ярким румянцем.
— Я... я не буду спать в одной комнате с вами! — выпалила она, осознав ужасную двусмысленность ситуации лишь после того, как слова уже сорвались. — То есть... в одной... пространстве... Это... неправильно!
В кабинете наступила мёртвая тишина. Даже Канаме на мгновение потерял свою ледяную непроницаемость. Его бровь дёрнулась, едва заметно. Ягари фыркнул, подавив хриплый смешок. Ректор Кросс покраснел.
— Мисс Мотидзуки! — пробормотал он. — Разумеется, никто и не предлагает... это абсолютно исключено! Речь идёт об отдельном, изолированном помещении с отдельным входом! Правила академии, не говоря уже о приличиях...
Канаме, восстановив самообладание, произнёс сухим, чётким тоном, будто читал техническое задание
— Тебя не будут селить в мою спальню, Сора. Это была бы крайне неэффективная мера с точки зрения как контроля, так и продуктивности. Тебе будет предоставлена бывшая комната для гостей с отдельной дверью, смежной с моим рабочим кабинетом через второй, запечатанный в обычное время проход. Вы будете под наблюдением, но не в... непосредственной близости.
Сора почувствовала, как горит не только лицо, но и уши. Она готова была провалиться сквозь землю. «Идиотка! Косноязычная, тупая идиотка! Он же подумает, что ты нафантазировала себе чёрт знает что!»
Решение было принято. Перевод — официально как «особая программа обучения и контроля под руководством президента Ночного класса» — назначался на послезавтра.
Новость взорвала Дневное общежитие.
Аяка сначала онемела от шока, а потом устроила истерику.
— Ты с ума сошла?! Жить среди этих... этих красавчиков?! С Канаме Кураном через стенку?!
— Это временно, — сказала Сора, больше пытаясь убедить себя. Она крепко обняла подругу. — Приходи в гости. Если тебя, конечно, пустят.
Рен отреагировала с типичным для себя любопытством. — Вау. Это как сюжет для запретной манги. «Я переехала к своему семпаю». Присылай подробности! Какие у них там простыни? Шёлковые? Чёрные?
Сора покраснела и швырнула в неё подушкой.
Митсеру подошёл к ней накануне отъезда. Он выглядел подавленным. — Значит, это правда? Ты уходишь... туда.
— Митсеру, я не «ухожу». Меня... переводят. По учебе.
— К нему, — он произнёс это слово с нехарактерной для него горечью. — Он всегда смотрел на тебя как-то... особенно. Даже когда ты этого не замечала.
Сора не нашлась, что ответить. Она лишь положила руку ему на плечо. — Ты останешься моим другом. Всегда.
Самым тяжёлым было прощание с Зеро. Он ждал её на крыше, на их привычном месте. Ветер развевал его серебристые волосы.
— Идиотка, — были его первые слова, но в них не было злости. Была усталая обречённость. — Попала из огня да в полымя.
— Ты же знаешь, это, наверное, лучше, чем сидеть в клетке в подвале у охотников, — сказала Сора, прислонившись к парапету рядом с ним.
— Знаю. Поэтому и не протестую. — Он повернул к ней голову, его аметистовые глаза в сумерках казались почти чёрными. — Но будь начеку. Он не враг. Но он... не человек. Его логика, его мотивы — они из другого мира. Не позволяй ему забывать, что ты — человек. Даже с этим чёртовым гулом внутри.
— Я постараюсь.
— И если что... — он запнулся, словно не решаясь сказать следующее. — Если почувствуешь реальную опасность... кричи. Я... я найду способ услышать.
Это было максимумом эмоциональной поддержки, на которое был способен Кирию Зеро. И для Соры это значило больше, чем любые клятвы.
Переезд прошёл с холодной, безупречной эффективностью. Её провожали ректор и Ягари-сэнсэй, создавая видимость официального церемониала.
Само Ночное общежитие внутри поражало. Это был не просто дом — это был дворец в стиле европейского замка. Высокие сводчатые потолки, тёмное полированное дерево, тяжёлые гобелены, приглушённый свет хрустальных канделябров. Воздух был прохладным и пахнул старыми книгами, воском и едва уловимым, холодным цветочным ароматом — похожим на запах Канаме, но разлитым повсюду.
Её встретил Такума Ичиджо. Его улыбка была по-прежнему дружелюбной, но в глазах читалась настороженность.
— Добро пожаловать в наш скромный дом, Сора-тян. Канаме-сама ждёт тебя в своем кабинете. Позволь проводить.
По длинным, беззвучным коридорам они шли мимо закрытых дверей. Сора чувствовала присутствия за ними. Десятки пар глаз, следящих за ней через дерево и камень. Шёпот аур: холодные, сдержанные, могущественные. Она непроизвольно прижала руки к груди, чувствуя, как её собственный «гул» отвечает тихим, настороженным гулом, как сторожевой пёс, учуявший сородичей.
Дверь в кабинетпрезидента была массивной, из тёмного дуба. Такума постучал и, получив разрешение, открыл её.
Комната-кабинет Канаме была огромной и почти пустой. Высокое окно с витражами, огромный письменный стол, заваленный старыми фолиантами и свитками, несколько строгих кресел у камина (который, разумеется, не горел). И сам он, стоящий у окна, спиной к ним, в безупречном белом мундире.
— Спасибо, Ичиджо. Можешь идти.
Такума поклонился и вышел, тихо закрыв дверь.
Канаме обернулся. Его вишнёвые глаза медленно скользнули по ней с ног до головы, оценивая.
— Твоя комната здесь, — он кивнул на одну из стен, где была ещё одна, менее внушительная дверь. — В ней есть всё необходимое. Правила просты: не выходи из покоев без моего сопровождения после заката. Не пытайся самостоятельно исследовать общежитие. Твои тренировки и сеансы будут проходить здесь, в этом кабинете, или в специально отведённом зале. Понятно?
Он говорил как офицер, инструктирующий новобранца. Все её смутные, дурацкие фантазии о «совместном проживании» разбились вдребезги об эту ледяную, деловую атмосферу.
— Понятно, — кивнула она, чувствуя себя глупо.
— Хорошо. Распакуй вещи. Через час мы начнём первый сеанс. Я должен оценить глубину и характер твоего «доступа».
Комната, которую он выделил ей, была... монашеской. Небольшая, с высоким узким окном, кровать с тёмным балдахином, письменный стол, пустой шкаф. Ничего лишнего. Но она была её. И дверь, ведущая в кабинет, имела с её стороны внушительный засов. Это маленькое открытие заставило её выдохнуть с облегчением — он предусмотрел и её потребность в безопасности.
Распаковывая скудные пожитки, она положила на тумбочку фотографию с Аякой и Рен. И маленький, смятый белый платок — тот самый, с пятнами крови Шизуки, который Зеро когда-то нашёл и вернул ей. Это были её якоря в человечестве.
Ровно через час раздался тихий стук в дверь. Канаме вошёл, не дожидаясь ответа, неся странный прибор, похожий на маятник из серебра и чёрного камня.
— Сядь, — указал он на стул посреди кабинета. — И расслабься. Сопротивление только помешает.
«Расслабься», — мысленно передразнила его Сора, садясь. Расслабиться под его испытующим взглядом было все равно что расслабиться на приёме у хирурга.
Он начал с основ — снова учил её отделять свои эмоции от «гула». Но теперь, в этой насыщенной вампирской энергией среде, «гул» вёл себя иначе. Он был не просто шумом. Он был... слоистым. Как архив, полный папок, до которых она теперь могла дотянуться.
— Сосредоточься на ощущении холода, — велел Канаме, медленно раскачивая маятник перед её глазами. — Не бойся его. Войди в него.
Она зажмурилась, пытаясь последовать инструкциям. И вдруг...
Она не в кабинете. Она в огромном, тёмном зале, освещённом факелами. Воздух пахнет ладаном, пылью и медью. Перед ней на троне сидит мужчина с гордым, жестоким лицом и глазами цвета спелой вишни — молодой Канаме, но кажется, на тысячу лет моложе. Он произносит речь на красивом, певучем языке, которого она не знает, но понимает каждое слово. Он говорит о долге, о чистоте крови.
Видение сменилось. Теперь она видит лабораторию, наполненную странными аппаратами. Кто-то склоняется над чашей с дымящейся кровью... это Ридо, но его лицо ещё не искажено безумием, а глаза полны болезненного, ненасытного любопытства. Он что-то бормочет, записывая наблюдения: «...реакция на солнечный свет через призму кварца показывает обратимую деградацию клеток... если ввести катализатор в виде крови младшего чистокровного...»
— Сора! — Голос Канаме, резкий и властный, вырвал её из потока образов.
Она открыла глаза, задыхаясь. По её лицу текли слёзы, но они были ледяными. Перед ней стоял Канаме, его лицо впервые за всё время знакомства выражало нечто, похожее на тревогу. Маятник в его руке раскачивался с бешеной скоростью, издавая высокий, звенящий звук.
— Что ты видела? — спросил он, и в его голосе была сталь.
— Ты... ты и Ридо. Очень давно. Ты намного младше... — она запнулась, пытаясь перевести чужой опыт в слова. — Он что-то исследовал. Кровь. Солнечный свет.
Лицо Канаме стало совершенно непроницаемым, но его рука, сжимавшая маятник, побелела в костяшках.
— Это не должно было случиться так быстро. Ты не просто получаешь доступ к обрывкам. Ты получаешь доступ к воспоминаниям с эмоциональной окраской. Это... небезопасно.
— Что это значит? — прошептала Сора, всё ещё дрожа.
— Это значит, — сказал он, отставляя прибор, — что «библиотека» не пассивна. Она может... затягивать. Чем глубже ты будешь погружаться, тем больше риск потерять границу между своими воспоминаниями и чужими. Между Сорой Мотидзуки и... тем, что в тебя влили.
В кабинете стало тихо. Страх, холодный и острый, сковал её. Она пришла сюда учиться контролю, а вместо этого обнаружила, что стоит над пропастью, в которую может упасть в любой момент.
Канаме посмотрел на неё, и в его взгляде появилась та самая сложная смесь: ответственность стратега, холодный интерес учёного и что-то ещё... почти сожаление.
— На сегодня достаточно. Иди отдыхай. Завтра мы попробуем другой метод. Более... структурированный.
Сора кивнула и, как во сне, пошла к своей комнате. Закрыв дверь и прислонившись к ней спиной, она почувствовала, как по её щеке скатывается слеза. На этот раз — горячая. Её собственная.
За дверью, в кабинете, Канаме стоял у окна, глядя в ночь. Его разум анализировал произошедшее с бешеной скоростью. Она видела то время. Это было хуже, чем он предполагал. Её способность была не удобным инструментом, а миной замедленного действия. И он, сам того не желая, стал её хранителем. И единственным, кто мог попытаться её обезвредить, не уничтожив при этом саму Сору.
Он взглянул на дверь в её комнату. Впервые за многие века он ощутил груз ответственности, который не был связан с долгом, кланом или стратегией. Это была ответственность за хрупкую, уникальную человеческую жизнь, которая по воле судьбы (и его собственных прошлых ошибок) оказалась в его руках. И это чувство было куда более неудобным, чем он мог предположить.
***
Жизнь в Ночном общежитии подчинялась железному, беззвучному ритму. Сора быстро поняла, что её существование здесь — это тонкий баланс между привилегией и заключением. Утро начиналось не с солнца, а с тишины. Пока весь Дневной класс будили звонки, в Ночном общежитии царила гробовая тишина. Сора просыпалась от собственного внутреннего будильника и чувства пустоты — вампирские ауры вокруг были приглушены, погружены в дневной сон, и её собственный «гул», лишённый резонанса, затихал. Это были самые спокойные часы. Она занималась самостоятельно: делала уроки, читала, иногда просто сидела у своего узкого окна, наблюдая, как солнце освещает мир, от которого она теперь отрезана. Вечер и ночь были посвящены урокам. Это было страннейшим опытом. На закате за ней заходил Такума — её официальный «сопровождающий» в учебный корпус. Они шли по пустым, залитым закатом коридорам, и Сора чувствовала на себе взгляды из-за каждой щели по вечерам перед первым уроком: ученики Дневного класса шептались, показывали пальцами. Она была экспонатом. «Та самая Мотидзуки, которая живёт с их красавчиками». На уроках её сажали за отдельную парту у окна — подальше от других, но в поле зрения учителя. Она училась, погружаясь в формулы и даты, как в спасательный плот, пытаясь цепляться за нормальность. Но иногда, когда учитель говорил о кровеносной системе или историческом сражении, в её сознании всплывали альтернативные данные из «гула»: более эффективный метод флеботомии XVIII века или настоящая, кровавая подоплёка той битвы, известная только вампирам-очевидцам. Она стискивала зубы и молчала, чувствуя, как её изоляция растёт. После уроков её немедленно возвращали в Ночное общежитие в сопрповождении Такумы.Дверь в её человеческую жизнь захлопнулась. День до вечера и уроков принадлежали Канаме и «гулу».***
Первая официальная «встреча» с Ночным классом произошла через несколько дней. Канаме, с холодной формальностью, представил её перед началом их общего занятия в большой гостиной общежития. Они стояли полукругом — прекрасные, бесстрастные, пахнущие старинными духами и холодом. Сора чувствовала, как десятки пар вампирских глаз разглядывают её, как диковинку, оценивая каждую деталь, каждый вздох. Такума Ичиджо первым нарушил лёд, мягко улыбнувшись и кивнув ей. Его дружелюбие было островком тепла в этом море вежливой отстранённости. Айдо Ханабуса невозмутимо подмигнул. — Ну вот и наша маленькая загадка среди нас! Надеюсь, ты не будешь скучать, глядя, как мы пытаемся не заснуть над древней историей. Если захочешь повеселиться — обращайся! — Его тон был шутливым, но в глазах читался искренний, хоть и поверхностный, интерес. Акацуки Каин лишь слегка склонил голову, его золотистые глаза скользнули по ней с тем же безразличием, с каким он смотрел на мебель. — Рад знакомству, — произнёс он нейтрально, и этим всё ограничилось. Сэнри Шики стоял, засунув руки в карманы, его тёмные волосы скрывали часть лица. Он избегал смотреть ей прямо в глаза. Когда их взгляды случайно встретились, он быстро отвёл свой. Он знал о её связи с Ридо, знал, что она носила в себе часть того, что исказило его собственного создателя. Ему было неловко, и в этой неловкости была своя, тихая доброжелательность — он не хотел причинять ей боль своим присутствием. Рима Тойя была единственной, кто сделала шаг вперёд. Её огромные глаза, василькового цвета, смотрели на Сору с открытым любопытством и неожиданной теплотой. — Привет, — сказала она тихим, мелодичным голосом. — Если тебе что-то понадобится... ну, знаешь, девичьи штучки или просто поговорить... моя комната в конце западного крыла. — Это было простым и искренним предложением, и Сора почувствовала, как комок в горле немного рассасывается. И тогда вперёд вышла Лука Соен. Ее красивое лицо было бесстрастным, но в глубине ее глаз клокотал холодный, едва сдерживаемый гнев. Она медленно обошла её кругом, оценивающе, как мастер оценивает бракованную деталь. — Как интересно, что наш президент нашёл для тебя место среди нас. Особенно учитывая, как он на тебя смотрит. В комнате повисло напряжённое молчание. Даже Айдо перестал улыбаться. Канаме, стоявший чуть поодаль, не дрогнул, но воздух вокруг него стал ощутимо холоднее. — Лука, — произнёс он ровным, но не допускающим возражений тоном. Лука фыркнула, не сводя глаз с Соры. — Я лишь констатирую факт. Ты держишь её близко. Слишком близко для простого «наблюдения». И это слабость, Канаме-сама. Слабость, которую кто-то обязательно попытается использовать. — Ее взгляд скользнул по Соре с откровенным презрением. — Особенно если эта слабость такая... хрупкая и шумная. Её «гул» слышен за версту. Сора почувствовала, как кровь приливает к лицу от унижения и злости. Она сжала кулаки, но прежде чем она успела что-то сказать, вмешалась Рима. — Лука, хватит. Она здесь по решению совета. И она гость. Лука посмотрел на Риму, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — уважение, смешанное с досадой. Она цокнула языком, развернулась на каблуках и молча удалилась, растворившись в тени коридора. Представление было окончено. Сора стояла, чувствуя себя окончательно чужой: отвергнутой Лукой, терпимой остальными, и лишь с парой потенциально дружелюбных лиц в этом мире теней. Она не знала, «какой» разговор последует у Соен с президентом Ночного класса после сегодняшнего вечера…***
С тех пор как она стала гибридом, с тех пор как её привезли сюда, Канаме отдалился. Да, он проводил с ней сеансы. Да, он был безупречно точен в своих инструкциях. Но та призрачная близость, что возникла между ними во время ритуала, когда их сознания касались, та странная теплота, что иногда проскальзывала в его взгляде раньше, — исчезла. Он возвёл между ними ледяную, профессиональную стену. Он был её смотрителем, её учителем, но не... чем-то ещё. И это ранило глубже, чем она готова была признать. Однажды ночью, после особенно тяжёлого сеанса, когда «гул» показал ей что-то настолько тёмное и личное из прошлого Ридо, что её вырвало от отвращения и психического истощения, она не выдержала. Он молча подал ей хрустальный сосуд с водой и чистый платок, его лицо было маской холодной беспристрастности. — Ты должна научиться фильтровать, а не погружаться с головой, — сказал он, как будто она только что неправильно решила математическую задачу. Горькая обида поднялась у неё в горле. — А что, по-твоему, я делаю? Я не просила этого! Он не ответил, лишь поднял бровь, как бы призывая её к порядку. Это было последней каплей. — Почему ты так со мной?! — вырвалось у неё, голос дрожал. — После всего... после того, что было... ты стал как ледышка! Я... — она сглотнула ком. — Я думала, мы... что ты... Она не смогла договорить. Сказать «что ты ко мне как-то иначе относишься» было бы слишком нелепо и уязвимо. Канаме замер. Он смотрел на неё, и в его вишнёвых глазах что-то дрогнуло. Маска дала крошечную трещину. Он отвернулся, подойдя к окну, за которым царила непроглядная вампирская ночь. — Именно поэтому, — произнёс он настолько тихо, что она едва расслышала. — Что? — не поняла она. Он обернулся. Его лицо всё ещё было строгим, но в нём не было прежней ледяной отстранённости. Была усталость. И что-то похожее на боль. — Именно потому, что после всего, что было. Потому, что после той ночи, после Ридо... — он сделал паузу, подбирая слова, что для него было несвойственно. — Ты стала самой большой уязвимостью в этой академии. Не только из-за силы в тебе. А потому, что ты имеешь значение. Не как инструмент. Не как ключ. Как... Сора. Он произнёс её имя так, будто это было заклинание, которое причиняло боль. — Ридо нацелился на тебя, потому что увидел во мне слабость. Слабость, которой не должно быть у чистокровного, у президента, у стратега. И он был прав. — Его голос стал твёрже. — Поэтому я должен быть холоден. Должен держать дистанцию. Каждая моя эмоция в твой адрес, каждый взгляд, который может быть истолкован как нечто большее, чем необходимость, — это ещё одна мишень на твоей спине. Это информация для врагов. Это рычаг, который могут использовать против нас обоих. Против академии. Сора слушала, и её обида медленно таяла, сменяясь леденящим пониманием. Он не отдалился, потому что разочаровался в ней. Он отдалился, чтобы защитить. — Ты думаешь, если будешь притворяться, что тебе всё равно, они оставят меня в покое? — прошептала она. — Нет. Но это снизит твою ценность как цели для психологического давления. И... — он снова запнулся, — это поможет мне сохранять ясность мысли. Забота о тебе, настоящая забота, не должна мешать мне принимать верные решения, когда придёт время. В его словах не было ни капли романтики. Это была суровая, безжалостная логика солдата. Но в ней Сора вдруг услышала то, что он не сказал: «Я забочусь. Настолько, что это мешает. Настолько, что это пугает». Она подошла к нему ближе, не боясь теперь. — А если я скажу, что твоя холодность ранит больше, чем любая потенциальная угроза? Что я предпочла бы видеть твоё настоящее лицо, даже если это лицо усталого и напуганного за меня... вампира, чем эту идеальную статую? Канаме взглянул на неё, и в его глазах бушевала буря. Века контроля боролись с чем-то новым, сырым и очень человеческим. Он поднял руку, как бы желая коснуться её щеки, но остановил себя в сантиметре от её кожи. Его пальцы дрогнули. — Ты... невыносимо глупа и безрассудна, — произнёс он хрипло, и в его голосе впервые прозвучала не отточенная холодность, а сдавленная страсть. — Ты просишь того, что может тебя уничтожить. — Я уже уничтожена, — парировала она, не отводя глаз. — Я не та, кем была. Я живу среди вампиров. Я ношу в себе эхо монстра. Единственное, что у меня осталось от прежней жизни, — это люди, которые мне небезразличны. И ты... ты один из них. Не отнимай у меня это. Не прячься. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Ледяная стена треснула, и сквозь трещины пробивалось что-то опасное, тёплое и живое. И тогда Канаме сдался. Он не обнял её. Не поцеловал. Он просто позволил руке опуститься, и его плечи, всегда такие прямые, слегка ссутулились под грузом веков и новой, невыносимой ответственности. — Я боюсь, — признался он, и это слово, вышедшее из его уст, прозвучало громче любого крика. — Я боюсь не справиться. Всё это погубит тебя. И чем больше ты для меня значишь, тем страшнее эта мысль. Поэтому я пытался отгородиться. Это было самое откровенное, что он когда-либо говорил. Сора почувствовала, как по её щеке катится слеза. Не от горя. От облегчения. — А я сильная, — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты сам помог мне стать сильнее. Так что хватит пытаться нести всё в одиночку. Давай... давай просто будем бояться вместе. Это уже не так страшно. Он не ответил. Но когда она, собрав всю свою храбрость, осторожно взяла его руку, холодную и сильную, он не отнял её. Он просто перевернул ладонь и очень легонько, почти неощутимо, сжал её пальцы в ответ. Это не было объятием. Не было страстным признанием. Это было перемирие с самим собой. Это был молчаливый договор: не прятать больше то, что есть. Быть рядом. И бояться — но вместе. В ту ночь, вернувшись в свою комнату, Сора не чувствовала себя такой одинокой. А Канаме, оставшись в кабинете, долго смотрел на свою руку, как будто впервые видя её не как инструмент власти, а как нечто, способное держать и быть удержанным. И страх никуда не делся. Но к нему прибавилось нечто новое — хрупкая, опасная и бесконечно ценная надежда.I'll also show you a sweet dream next night...
