it was a very good year

      — Ещё не спишь?       Эйджи вздрогнул и обернулся. Эш стоял у входа в комнату уставший и скверный, живой, но как всегда неспокойный. Тусклый свет лениво скользил по его лицу, придавая глазам глубины, но делая их ещё более несчастными. Всего мгновения хватило бы, чтобы почувствовать, как много покорности и грусти скрывается в этом человеке, и этого мгновения было достаточно, чтобы Эйджи ощутил, как слабо и жалко отозвалось его сердце в ответ на это чувство.       — Нет, нет. Жду тебя.       На секунду по его лицу пробежало что-то неуловимое, но тут же скрылось. Лицо Эша вновь стало привычно спокойным.       — Радио?       — Да. Тут много говорят. Я делаю тише и почти ничего не разбираю. Но это и не важно. Просто шум, голоса людей, как будто связывают меня с остальным миром.       — Прости…       — Нет, нет. Это не из-за тебя. Просто что-то странное со мной происходит в последнее время. Я как будто смотрю на мир совершенно иначе. Он кажется мне совсем другим, но при этом не хуже и не лучше. Будто бы, не знаю... я нахожусь за гранью? На обратной стороне монеты. Тут прохладно и тихо, но хорошо. Ты смеёшься надо мной?       Эш прикрыл рот ладонью и взглянул на него блестящими от усталости глазами. Такой взгляд у него появлялся в минуты расслабленности, когда из сильного и волевого человека он вновь становился уязвимым ребенком с разбитым сердцем.       — Тебе спокойно и тихо? Не думал, что моя жизнь может показаться такой.       — Я вовсе не об этом говорю.       Они застыли, глядя друг на друга, как на давних друзей, чувствуя обоюдное движение мысли, волнение, страх, немного лжи и что-то ещё. Странное, сокровенное, что-то совершенно новое. От него волоски на руках становились дыбом.       — Я знаю.       — Я говорю, я имею ввиду, что здесь, с тобой, я как будто на обратной стороне монеты. Совершенно укрытой от солнца, но это не плохо. Я счастлив здесь, с тобой.       Дождь застучал по стеклу с новой силой — оба бросили взгляд в окно. Оно было мутным и скользким, но сквозь него просматривались, пусть и едва-едва, окна соседнего здания, и ещё люди внизу, и крошечные зонтики, и почерневшие от дождя кроны, и светофоры, как точки, и серо-белые «зебры».       Эш стоял напротив него, со своими длинными ногами, волосами под цвет золота: дождь почти обесцвечивал их, и они казались тонкой серой паутинкой, особенно там, в тени. Сердце Эйджи тянуло вниз.       — Хочешь потанцевать? — спросил Эш.       — А?       — Радио, музыка.       Он был совершенно серьёзен.       — Знаешь, однажды в детстве я пробрался в комнату Грифа — совсем ещё маленький был. Тогда к нему часто захаживала Нэнси, хорошая девушка, смешная. Я очень хотел, чтобы мы развлекались все вместе, поэтому и влез к нему через окно. У них стояло старенькое радио, и музыка была такая странная, совсем не популярные «Роллинг Стоунз» или типа того. Гриф обнял Нэнси за плечи, и они целовались, но это мне было совершенно не интересно. Он обнимал её, и они танцевали. Я был маленьким и отлично видел его босые ноги и её туфли, они двигались неспешно, по кругу, им было так спокойно, что я не мог заставить себя отвести от них глаз. Гриф что-то шептал ей, они смеялись. Это был день чем-то похожий на этот. Одно из моих первых воспоминаний и одно из самых счастливых.       Эш улыбнулся, улыбка получилась грустная. Она плавно сочеталась с его спокойным взглядом и мягким голосом. Он позволял Эйджи видеть насколько уязвим.       По радио играл Синатра. Не самая любимая песня Эйджи, но она была так вовремя и звучала так правильно, что отлично подходила их душам. Это не могло быть случайно.       Он посмотрел на Эша:       — Если научишь. Я не умею танцевать.       — Я тоже. Иди ко мне.       Эш подошёл к нему: он был уставшим, его походка — ленивой, а руки — тёплыми и слабыми.       — Вообще, сейчас не лучшее время...       — Время всегда не то.       Его лицо рассмеялось. А потом он положил голову ему на плечо и стало тихо, очень тихо. Капли стучали по стеклу, и продолжали куда-то сбегать, мысли Эша и его сердце звучали спокойно, и в то же время гулко и громко. Это был весь он, — Эйджи ощутил желание заплакать, — вот сейчас, тот он, которым мог бы стать, если бы не все то, что разбило его сердце. Эш добрый и мягкий, его легко сбить с толку, но он верный, и сильный, и иногда кажется, что он несокрушим. Какая убедительная неправда.       Дыхание Эша щекотало ему шею. Песня на радио была грустная, но им двоим было очень хорошо. Эш поднял голову от плеча Эйджи и провел носом вдоль его подбородка.       — Ты хорошо пахнешь.       От этого тона мурашки прошлись по коже.       А потом он его поцеловал. Изо рта Эйджи вышел слабый вздох: удивления и удовольствия, когда он ощутил теплые губы Эша на своей шее. Такой легкий, но такой важный поцелуй. «Гриф танцевал с Нэнси, и они целовались».       — Эш...       — У-у-у? Извини, не смог удержаться.       Эйджи посмотрел ему в глаза — он мог ранить Эша с лёгкостью. Тот был слишком открыт и доступен.       — Нет, ничего... Эш?       — Да?       — Ничего.       Его руки ложились идеально: он боялся быть навязчивым и боялся вести, но его ласковые, нежные ладони, вся та жизнь, что сосредоточилась в его объятиях — были неоценимо важны. Эйджи чувствовал его уязвимость, его верность и его любовь. Всем своим телом он льнул к нему: к его коленям, его бедрам, его теплой улыбке и, самое главное, — запаху его волос, его дыханию, его объятиям.       Этот момент нужно было остановить. Нужно было, чтоб так было всегда. Время, стоп. Оставьте кто-нибудь эту мягкость на лице Эша, их тени, блуждающие по комнате, это тепло от его поцелуя. Но время не остановилось и вот… Песня закончилась. Магия ушла, осталась правда. Дождь скатывался по стеклу, тепло Эша осталось прежним, но больше не принадлежало ему. Эйджи так хотел попросить его не уходить, но не мог. Не хватало смелости.       Эш отвернулся:       — Я спущусь в супермаркет. Ужин?       — Да, — глаза Эйджи смотрели сквозь него. — Конечно.       — Жди.       Он вышел и прикрыл за собой дверь. Эйджи опустился на кровать. «Как много слов может умалчивать человек — подумал он. — Как много может вытерпеть сердце».       И как несправедливо, что даже любовь не смягчает его.       Лицо Эша было грустным. Он знал, о чём думал Эйджи. Он и сам думал об этом. Но есть вещи, о которых лучше не говорить, иначе станет больно. А пока… Можно хвататься за них украдкой, красть себе минуты счастья и наслаждаться им, счастьем, его любовью, его мягкостью, его тёплым, податливым телом.       Эйджи обернулся — без Эша комната выглядела иначе. Он потянулся и выключил радио. От тишины стало не по себе.       «Я хочу, чтобы ты был со мной, — думал он. — И хочу, тоже, просто быть с тобой. Разве этого много?»       Эш оставил рубашку на его кровати. Эйджи взял её в руки: тоненькая голубая тряпочка. Это значит, что он вернётся. Так хорошо смотреть на вещь и понимать сколько в ней от человека, думать о ней, как о части того, кого любишь. «Как много в вещах от людей» — подумал Эйджи и прижался к рубашке щекой. Она пахла горько и немного потно. Это был запах Эша.       Запах Эша, его тепло, его тело и то, что за ним, красота, живущая у него внутри — вот и всё то важное, что ещё оставалось ему. Всё остальное потеряло значение.       Как бы хотелось быть рядом с ним всегда. И чтобы ему не было больно.       И словно в подтверждение его мысли, слабое солнце пробралось в комнату сквозь пелену дождя.       «Да, — говорило оно, — Вот. Любовь».       Только дождь от этого не прекращался.