Мой Король

"Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу..." Божественная комедия, Данте Алигьери

— Заедем по пути в лес: возьми нож и сапоги. Я вздыхаю. Спрашиваю: "Может быть, не надо?" Может быть, туда можно съездить и без меня? При одной мысли о лесе передергивает всё внутри. — Прекрати стонать. Тебе уже тридцать лет... Глупо, в конце концов, бояться в таком возрасте! Всего три строки, но мой портрет уже ясен: я парень, мне тридцать лет, люблю эльфов настолько, что пресветлый лик их царя навсегда запечатлён на задней стороне моего айфона, и, как ни странно при этом, ненавижу лес. Нет, точнее, люблю, конечно, и люблю гулять по нему, но пауки... — В этот раз все как будто специально для тебя. Ни одного нет! Я вздыхаю и соглашаюсь. Незачем было и спрашивать: везёт меня все равно она, то есть моя мать. Не то чтобы я такой неудачник, который живет с матерью в тридцать лет, просто приезжаю на выходных в деревню, где стараюсь помогать, хотя и не особенно в этом хорош. Молча проходит путь. Мы приезжаем, спускаемся осторожно с насыпи на трассе, становимся на опушке и идём в глубь: порознь, конечно. Далеко я не захожу никогда. Проверяю ближний клин, что выдаётся к дороге, не более того. Вглубь ведёт много тропинок, а лес уже такой редкий и опустевший, что в этот раз что-то будто заводит в его чащу меня само. Я решаюсь пройти чуть дальше, раз уж рядом с дорогой нет совсем ничего, нападаю на какую-то дальнюю и глухую тропу, вдоль которой, сколько идёшь, все видны старые пни с растущими из них кустами опят, пару раз прямо под ногами натыкаюсь на бугорки груздей, и совсем почти не слежу за тем, как далеко зашёл. Дорожка, в конце концов, должна вывести меня если не к дороге, то по крайней мере к просвету: лес ведь здесь такой узкий. Но его всё нет. Делать нечего, иду назад, и... и вспоминаю, что тропинка эта вовсе даже и не была связана с остальными, а найти ее удалось, только преодолев несколько десятков метров перелеска. И вылазки наугад ничего не дают. Строго говоря, я уже не помню, справа она была или слева. Как глупо. Я встаю и оглядываюсь беспомощно. В этот миг как будто бы все переворачивается вверх дном, и в то же... И в то же время я остаюсь стоять на своих ногах — хотя и покачиваюсь, чуть не падаю. Упорно смотрю в сторону, где должна, обязана быть тропа — и ничего. Светлые березы в отдалении, указывавшие на опушку, и те исчезли; оборачиваюсь — лес совершенно глухой, хотя кое-какая тропа есть, естественно: та, по которой я пришёл. Только вот ведёт она совсем не туда, куда мне нужно, а в обратную сторону. Впрочем, поразмыслив, я прихожу к выводу, что хоть куда-то она да приведёт, вернее всего — к ближайшей деревеньке или проселочной дороге, а там, глядишь, и телефон начнёт ловить сеть, и я смогу дозвониться до матери и объяснить ей, где я; поэтому, разворачиваясь, я смело возвращаюсь в глушь, то есть назад. Ну, не тут-то было. Нет, нельзя сказать, чтобы тропа совсем никуда не вывела, но я, черт возьми, шёл уже часа два. Не мог же несчастный клин леса между двумя сёлами быть таким длинным? Или мог? Может, я иду вдоль? Заросли, становящиеся ничуть не меньше, а все только глуше, это отлично объясняет, по крайней мере. И все-таки тревога постепенно нарастает: не то из-за усталости, не то из-за надвигающихся сумерек. Экран светит ярко, — но скоро и он погаснет, поскольку разряжается здесь особенно быстро — не знаю, почему. Я иду все медленнее, и, откровенно говоря, ничего не хочется сейчас, как просто спокойно сесть и закрыть глаза, и единственное, что подгоняет меня вперёд, это страх и холод. Пока я не натыкаюсь на неё. Паутина. Широкая и огромная, ровно поперёк тропы, уже сама по себе то, что способно вызвать приступ паники, а сейчас и вовсе: я вздрагиваю, пытаюсь обойти ее, а потом... Потом просто не нахожу тропы. Хочется зарыдать. Сумерки все сильнее, а лес все глуше, я закутываюсь плотнее в ветровку и засыпаю под высоким деревом, стараясь не думать ни о клещах, ни о пауках, ни о том, каким надо быть кретином, чтобы заблудиться в маленьком деревенском леске. А когда встаю, солнце светит ярко и золотит верхушки сосен и берёз, и весь осенний лес такой ясный и полупрозрачный, что встретить в нем рассвет, пожалуй, стоило. Жаль только, что новый день не принёс ничего хорошего. Под вечер мне уже настолько хотелось есть и пить, что я готов был развести костёр прямо здесь — если бы было, чем. Зато когда поиски ручья увенчиваются успехом, я нагибаюсь над мутными водами и пью, не волнуясь ни о грязи, ни о том, что можно отравиться. Затем от усталости падаю спать — прямо на берегу. А просыпаюсь в сумерках. От громких голосов и яркого света факела, которым светят мне прямо в лицо. Я вскакиваю в надежде, что меня обнаружила пара охотников или егерей, быстро пытаюсь объяснить, кто я, откуда и почему мне нужно на дорогу... И чувствую острие клинка, приставленное к горлу. Вдоль спины холодеет. Кажется, это конец, и такой нелепый — попасться нечаянно стайке нетрезвых селян или сбежавших зэков (я живу в краях, где много подобных заведений). Только вот они не слишком похожи на них. Голоса не слишком дружелюбные, но и не злые, странная одежда, внимательные и до странного нездешние лица... Что-то еще сложно разглядеть за светом факела, да и размышлять слишком долго мне не дают, а грубым рывком поднимают на ноги и вжимают меня затылком в толстое дерево. Я не могу сопротивляться даже при желании: от усталости ноги не держат. — Кто ты? — Я заблудился, — отвечаю им хрипло я. Кинжал у горла не располагает ни двигаться, ни поворачиваться, ни даже сглотнуть лишний раз. — Но ты же шел по тропе, так? Куда же ты по ней направлялся? Я смотрю в светлые глаза вопрошающего, на напряженное лицо его, на еле заметную морщинку меж рыжеватых бровей, — а потом я замечаю его уши. Острые на концах. Так, знаете ли, слегка, еле заметно, и всё же видно, что это никакой не грим, не накладки, не способ пошутить. Просто меня схватили трое эльфов, вот и всё. В другой обстановке было бы забавно, но сейчас я так вымотан, что принимаю это за игру усталого разума. Мой взгляд растерянно мечется от одного из них к другому, но тщетно: все трое похожи, как родные братья, русые и ясноглазые, разве что тот, который схватил меня, чуть темнее. — А я шел по тропе? — я смеюсь, но в смехе больше истерики, чем радости. — Я не заметил. В любом случае, она не вела никуда. Он встряхивает меня за шиворот. Я пробую вырваться, перехватить его руки, но он прижимает меня коленом в живот — не то, чтобы это удар, но всё же больно, я выдыхаю и смотрю на него; взгляд у меня, наверное, как у загнанной в угол крысы. Странно. Разве не должен я быть счастлив? Но эти трое вовсе не настраивают на добрый лад. — Я спрашиваю тебя последний раз: что ты здесь делал? В голосе его звенит сталь, которой мне, очевидно, снесут голову, если ответ не удовлетворит их. Но мне всё равно. Как говорилось уже несколько раз, я устал. — Говорю же, я заблудился! — плаксиво огрызаюсь я. — Что ты делал до того, как заблудился? — Просто ходил. Собирал грибы. Что? Лес общий! — Нет. Он не общий. Это лес нашего владыки, и никто из чужаков не имеет права вторгаться сюда. — Я бы с удовольствием ушел, если бы знал, куда идти. — А с какой стороны ты пришел? — Ильмор! Какая разница? — обрывает его другой эльф. Голос у него выше тоном, но более звучный. Но когда он поворачивается ко мне, в его лице я не вижу и тени надежды на то, что мне укажут, как выйти. Он окидывает меня медлительным взглядом, и похоже на то, что я не вызываю у него особого доверия. — В любом случае нужно узнать, зачем он сюда пробрался. — Почему вы просто не можете указать мне обратный путь? — Может быть, ты считаешь, что мы будем так милостивы и ещё и проводим тебя назад в твою деревню? Я вздыхаю. — Веди его ко владыке. Мы останемся проверить, не было ли с ним других. С ним не спорят. Ко мне приближается третий, самый младший и спокойный на вид, и даже снисходит до того, чтобы объяснить (должно быть, страх в моих глаза слишком красноречив): — Отдай мне свое оружие, и я провожу тебя к нашему королю. Ладонь скользит вдоль моего тела, за пазухой, вокруг пояса и ниже. В другой раз я бы порадовался касаниям такого красавца, но сейчас невольно напрягаюсь. Он умело извлекает маленький тупой нож, крутит его в руках, разглядывая получше и смотрит на него чуть ли не с презрением. — Это все, что у тебя есть? — Да, — киваю я. Он, кажется, удивлен. — Что у тебя ещё есть с собой? — спрашивает старший и приказывает моему надсмотрщику: —Пусть покажет всё. — Больше ничего, — оправдываюсь я. — Пакет, носовой платок, — и всё. — Ладно. Иди. Наконец от горла отодвигают клинок, я вдыхаю полной грудью и чуть не падаю, когда меня отпускают, связав перед этим руки за спиной, а потом подталкивают в спину и заставляют идти вперед. — Ты что? — в недоумении оборачивается на меня младший эльф. — Ноги не держат? — Я устал, — объясняю я. — Третий день не могу выбраться. Он смотрит с большим недоверием, а я иду за ним, вернее, торопливо бегу, стараясь не споткнуться в тех местах, которые он преодолевает в один прыжок. Он даже и не следит за мной особо, идёт вперед, будто знает, что далеко мне не убежать, и это правда — даже пожелай я сбежать, далеко не уйду, упаду где-нибудь в болото и не встану больше. Так что я старательно спешу за ним, боясь потерять из вида яркий огонь факела. Временами провожатый мой оборачивается, конечно, но совсем мельком, чтобы только убедиться, что я следую за ним. Мы идем долго. Под конец я уже готов упасть — но он встает на месте так быстро, точно не бежал до этого, или наткнулся на невидимую стену. Так и есть: перед нами изгородь, не слишком высокая, сильно заросшая травой и затянутая мхом, щерившаяся в небо отдельными пиками из своего когда-то, наверное, ровного частокола, и всё же непреодолимая. Нас встречает часовой, тот докладывает ему: "Я привел вам пленника", — и чуть не улыбается при этом. Мы идем дальше по широкой поляне, спускаемся вниз и ныряем под арку, — только там в свете десятков и сотен светильников я вижу дворец. И больше нет совсем никаких сомнений, поскольку невозможно соорудить такое ни за день, ни за два, что там — невозможно этот дворец не заметить. Частью заглубленный в скалу, частью выраставший высоко вверх меж стволов деревьев, огромный, такой обширный, что враз не окинешь взглядом, и в то же время терявшийся, незаметный, идеально подчеркивавший красоту природы, а не властвующий над ней, как бывает это с тем, что возводят люди. И тогда я окончательно понимаю, что попал в царство эльфов, и это так завораживает меня, что я встаю, как вкопанный, напротив этого дворца, пока мой надсмотрщик не возвращается и не уводит меня. Но теперь, даже когда мои глаза устремлены в пол, с лица не сходит улыбка. Здесь так прекрасно, что я не возвращался бы никогда. Если бы они только оставили меня здесь, если бы они только согласились меня оставить... Я не верю в бога, но сейчас горячо молю его об этом. Мне не стать ловким воином, но я был бы счастлив быть здесь кем угодно, наверное, даже пол мыть — но пол земляной и вряд ли нуждается в моих услугах. Я снова вздыхаю. Даже высокие арки, колонны из переплетенных тонких стволов и ажурные своды не выводят меня из этой внезапно нахлынувшей тоски. А потом я вижу сияние. Нет, вокруг темно, только узкий извилистый мост над бездной, а вдалеке — высокий трон. А на нём — тот, кто незримой тенью являлся мне и во снах, и при свете дня. Да, я несколько одержим. Главное — не выдать этой одержимости идиотской улыбкой или нервной дрожью. И тот, кого я вижу в конце концов, с лихвой восполняет весь тот ужас потерянности, который мне пришлось пережить за последние три дня. Король эльфов, сияющий и светлый, с короной из тонких цветущих веток; я счастлив при виде него так, что сердце замирает, но он — нет. — Мы схватили его в лесу, о владыка, — кланяется ему мой спутник. Я тоже запоздало преклоняю голову перед ним. Выглядит это, должно быть, глупо. Он долго расспрашивает, справляется о том, где конкретно меня нашли, что я делал, что нес с собой, и кидает периодически резкие быстрые взгляды. Глаза его вроде бы светлые, совсем холодные — но обжигают. — Как тебя зовут? — спрашивает меня лесной король громко и строго. — Назови себя! — Алекс... Александр. Я не сильно люблю свое полное имя. Да и потом, не вижу в нем большого смысла: так зовут каждого второго. — Странное имя для эльфа. Откуда ты? И зачем явился сюда? Я вздыхаю и автоматически пересказываю все то же самое: — Я из деревни. Я заблудился. И я не эльф. — А кто же ты? — спрашивает он с неожиданной и, мне кажется, неуместной насмешкой в голосе. — Человек. — Ну, по крайней мере, ты лжец, который не желает открыть мне истинной цели своего визита. Он легко спрыгивает со своего высокого трона и подходит — так близко, что я вижу самые тонкие переливы на его мантии. Меня бросает в жар. Я смотрю на него умоляющими глазами только бы он понял, только бы был так милостив... Но пока что он разозлен. — Зачем ты мне лжешь? Ближайшая деревня в другой стороне. Ты пришел со стороны пустоши. Зачем? Может быть, ты шпион? Может быть, ты хотел отравить меня или замышлял какую-нибудь другую пакость? Король лесных эльфов всматривался в лицо того, кого привели под ясные его очи, и никак не мог принять решения; а такое с ним случалось редко. Эльф был, верно, совсем юным и очень странным, — и всё же Трандуил уверен был, что перед ним эльф, чувствовал и тревожные его мысли, и какую-то странную затаённую тоску, и восхищение, которое немало ему польстило. И всё-таки он оставался для него загадкой. Во-первых, потому, что он никак не мог понять, кто он и откуда взялся. Темноволосый и темноглазый, странный путник не был похож ни на одного из сынов вверенного ему отцом народа, ни на их "поход на сторону", ни на одного из обитателей Ривенделла или Лориэна. Сильней всего эльф (он бы даже сказал — эльфенок, но тот уже вырос и не отличался размерами от взрослого эльфа) напоминал ему сынов нолдор — точнее говоря, одного-единственного нолдо. Но это всколыхнуло в нем память о темных временах, и он быстро пресек свои мысли в этом направлении. Он подумал бы непременно, что перед ним — вражеский лазутчик, если бы не сбивающая с толку беспомощность и наивность, которая так и сквозила в его лице, и страх. Эмоций скрывать этот юный эльф совсем не умел, это было сразу ясно, — плохая черта для шпиона или подосланного убийцы. Может быть, все было проще, и перед ним было просто-напросто чье-то внебрачное дитя, подкинутое людям на воспитание? Потому он и сказал ему: "Я — не эльф"? Годы шли, люди поняли, что дитя эльфов не стареет, а может, просто решили, что он навлек на селение беды — и отправили его прочь? Трандуил тоже вздохнул, откинулся на спинку трона и внимательно окинул взглядом невысокую фигуру. Да, сильнее всего похоже было на то. Потому и оружия при нем не было, и потерялся он так быстро. Размышлять в этом духе лесной король мог долго, но все же встрепенулся. Что же делать? Вышвырнуть его прочь? Это было соблазнительнее всего. Почему он, в самом деле, должен отвечать за чужие грехи? Это было дитя не его народа, король это чувствовал, — и всё же поступил вопреки этому желанию. Во-первых, трезвое размышление подсказывало ему, что далеко юный эльф не уйдет, и первая же орочья банда разделается с ним влёгкую, — а отправить его с легким сердцем навстречу верной смерти он не мог. Во-вторых, ему все же хотелось добраться до истины о том, откуда же взялось это странное темноглазое создание. В-третьих, простая осмотрительность требовала заключить его в темницу. — Прикажете отправить его прочь из леса, о владыка? — почтительно осведомился эльф-часовой. — Н-нет. Мы должны выяснить, в чем здесь дело. Оставьте его пока. — Прикажете запереть в темнице? — Да, пожалуй. И Трандуил отвернулся. Он ждал проклятий в свой адрес, хотя бы гневного взгляда — а странный молодой эльф широко, чуть ли не счастливо улыбнулся впервые за все время их аудиенции. Это было странно. Король нахмурил темные брови и задумался.