Мой Король

Эльф-стражник уводит меня, а я все силюсь разглядеть лесного короля получше и последний взгляд на него бросаю уже от двери, чуть ли не запрокидывая голову назад. Он далеко, но я всё-таки уверен, что он сейчас тоже смотрит на меня. Что он подумал обо мне? Кем я ему кажусь? Вряд ли я похож на хитроумного наемника или вражеского лазутчика, а если и похож, то только на очень умело разыгрывающего беспомощность и полное непонимание всего. Но я надеюсь, что владыка достаточно проницателен. Мы идем куда-то вниз, вдоль череды тонких колонн, поддерживающих ярус за ярусом, что спускаются, как серпантин, вдоль необъятного ствола дерева. Внизу темно, пахнет свежестью леса, слышно, что там журчит вода и, может, скрипит затвор, тот самый, через который гномы и один ловкий хоббит сбежали отсюда. Но меня на это не уговорить. Наверное, буду цепляться за ноги начальника стражи, лишь бы тот не выдворял меня из королевства эльфов. Я бесконечно оглядываюсь по сторонам. — Как красиво, — выдыхаю, шагнув в сторону и рассматривая панораму. — Идём, — не грубо, но уверенно берет меня за руку стражник. На лице его удивление и легкое непонимание. Наверное, ему странным кажется человек, по своей воле и с довольным видом идущий в темницу. А может, он давно привык и к местной дивной природе, и к эфемерным и тонким высоким сводам, и к хитросплетенным подземельям... Мы делаем на пути столько поворотов, что их не упомнить все даже при желании, одно ясно: идём все вниз, к темницам, пока не натыкаемся на массивную дубовую дверь на огромных кованых петлях. Я успеваю даже мимолетно подумать, что это — наверняка работа гномов, а не эльфов, но меня тут же утаскивают дальше, к кованой решетке с маленькой калиткой. Проходим туда и видим начальника стражи, который спит, уронив голову на стол. Мой сопровождающий бесцеремонно расталкивает его, сообщает, что меня схватили в лесу, и просит запереть меня. — Куда-нибудь недалеко, — говорит он. — Владыка еще не решил, что с ним делать. Дверь с лязгом захлопывается. Я бросаюсь к ней, громко зову его и прошу принести воды; тюремщик, покосившись с сомнением, приносит легкую флягу, и я долго пью мелкими глотками, а холодная вода растекается в груди и кажется пьянящей, как вино. — Спасибо, — я отдаю её сквозь решетку, киваю, а он уходит, рассматривая меня с таким же удивлением, как и остальные его соплеменники. Я готов уже упасть безо всяких сил, иду, пошатываясь, к лежанке из простых досок и растягиваюсь во весь рост. Здесь тепло, нет ветра, а из дальнего угла камеры ощутимо тянет мочой. Отгоняю от себя мысль, что отхожее место представляет из себя просто дыру в полу, и сразу же засыпаю. Сплю долго, несколько раз прерываясь: сперва наверху слышен громкий трубный звук — может быть, смена караула или утренний смотр, потом становится светло, но я все-таки закрываю глаза и отворачиваюсь к стене, чтобы спать дальше. И даже потом, когда день, кажется, перевалил за половину, тоже не встаю, хоть и отлежал себе все бока. Потягиваюсь, выгибаюсь, меняю позу, чтобы с лежанки можно было бы рассмотреть не только все выбоины в желтоватом камне, но и решетку, которой забран вход, вместе с частью коридора, который виден за ней. Думаю мельком о том, положено ли заключенным хоть что-нибудь есть — иначе мне долго не протянуть здесь — но эта мысль быстро исчезает за потоком остальных впечатлений. — Эй! Ты жив вообще? — окликает меня звонкий громкий голос. Дверь отпирается, и ко мне заходит новый стражник — это я понимаю по тому, что у пояса, вместо колчана стрел и лука за спиной, болтается меч и связка ключей. Вскакиваю и встаю перед ним. — Доброе утро... Или день. — Спишь, как убитый, друг. Заглядываю третий раз, а ты все лежишь. Принести тебе есть? Киваю, и он уходит, но быстро возвращается. На простой деревянной тарелке лежит достопамятный мне еще лет с шести лембас, пара яблок и какие-то листки, насчет которых я даже не уверен, стоит ли их есть, и потому не касаюсь, чтобы не вызвать смеха. — Владыка не сказал, останусь я тут или нет? Он хмурится и качает головой: — А он должен был? Нет, скорее всего. Мне бы передали. — Так что пока я тут? Я улыбаюсь, заправляю за ухо длинную прядь волос и вдруг чувствую что-то странное и инородное. Кончик уха. Трогаю его осторожно, не веря себе, как и тогда в лесу. Но нет, так и есть: ухо острое. — Что это? Что со мной? — тихим упавшим голосом спрашиваю у стражника. — Всё в порядке, —смотрит он на меня и встает, удаляясь. — Но ухо! Оно длинное! Мой голос звучит испуганным и капризным. — Естественно. Мы же эльфы. Он, слышно по голосу, тоже удивляется, но, больше не расспрашивая меня ни о чем, уходит, и я слышу, как он негромко шепчется с главным тюремщиком: — Что с ним? Почему он кричал? — Не знаю. Мне кажется он слегка не в себе. Странный. — Да, я тоже заметил, — еле слышно отвечает тот. И это ужасно. Испортил всё своим выкриком, и теперь меня принимают тут не иначе, как за умственно отсталого. Жаль, но ничего необычного: я всегда ухитряюсь испортить все. До вечера сижу один, и становится так скучно, что я наконец решаюсь подойти к двери и выглянуть, но за решеткой — пусто и тихо, стоит вдалеке стол и высокий стул для надзирателя, сейчас, впрочем, пустующий, а вдалеке видна запертая дверь. Скучно. Хотя в другой стороне коридора виден падающий откуда-то сверху свет и играющие тени — не то от листвы, не то от тех, кто, может, гуляет сейчас во дворе наверху. Я долго наблюдаю за пляской их, а потом снова засыпаю. Меня расталкивает начальник стражи. — Иди лучше на лежак. Запрета сидеть тут нет, но мне так будет спокойнее. Киваю и иду в угол, а он кидает мне в спину вполне сочувственно: — Извини, на прогулку вывести не можем. — Может быть, владыка позволит? — с надеждой спрашиваю я. — Да, — отвечают мне. — Спрошу, пожалуй, когда пойду к нему. Скоро, дня через три. Скоро? Ответ кажется издевательским, но строгая дисциплина и скорость жизни, как у людей, здесь вообще, кажется, не принята. Обо мне вспоминают когда раз в сутки, когда — два, и на третий день мне уже кажется, что я сижу здесь вечность, и мне так одиноко, что хоть сам с собой говори, и редкие визиты стражника не скрашивают тянущуюся бесконечно череду часов. Остается надеяться, что начальник стражи не забудет спросить о моей судьбе, хотя, зная легкомыслие эльфов, я готовлюсь к худшему. Гэлион мысленно перебирал в уме все то, что хотел доложить владыке. Ничего ли не упустил? Ах да, тот странный молодой эльф, которого схватили с неделю назад в лесу. Решив сказать позже, он быстро рассказал обо всем и собрался было уже уступить место посланнику из Дэйла, но владыка вспомнил обо всем сам. — Что тот пленник? Ты допросил его? — Н-нет, — ответил начальник стражи, слегка замявшись. — Всё недосуг. — Так допроси! Иди отсюда! У дверей его нагнал оклик владыки: — Нет, погоди. Вели привести его сюда: я должен слышать. Пленника привели минут через десять, и тот снова воззрился на него с тем же немым восхищением в глазах, немало удивившим Трандуила. — Что скажешь? У тебя было достаточно времени подумать и решиться на правду, или нет? Впрочем, наш век долог: могу отправить тебя сидеть хоть на сотню лет. — Я отвечу на все вопросы, владыка, — покорно склонил голову тот. — Тебя послали люди? Ты раньше жил с людьми? — Да, владыка. — Но они изгнали тебя. — Я и сам не хотел бы возвращаться, — голос его неожиданно стал умоляющим, задрожал, больше того, он упал перед ним на колени, касаясь края его длинного плаща. — О, если бы вы только позволили мне остаться! — Ну, ну, — и Трандуил нагнулся и похлопал его по плечу, чувствуя, как тот вздрогнул и замер, как пугливая косуля. — Подними его! — подозвал он начальника стражи, и тот подошел, заставляя пленника встать и отойти от трона на почтительное расстояние. — Ну, что ты предложишь, Гэлион? — Отправить его восвояси, и дело с концом. — Думаешь, он далеко уйдет? Трандуил посмотрел на начальника стражи несколько насмешливо. — Нет, — согласился тот. — Так как же? Что ты считаешь? — Считаю, владыка, что он — как бы это сказать? — скорбен разумом. — Нет. Нет, мой друг, ты не прав. Король снова спустился с трона и всмотрелся внимательно в лицо эльфа, которого привели к нему: взгляд был мечтательно-затуманенный, как у давнего песнопевца двора Тингола, Даэрона, которого король эльфов хорошо помнил. Ровно такой же взгляд, когда тот, бывало, мечтал или пел о дальних полях и воспевал красоту светлой Лютиэнь. Но когда он смотрел не на него, взгляд этот становился внимательным и пытливым. И уж конечно, нисколько не безумным. Может быть, просто удивленным, и всё так же — немного грустным. — Ну, что ты загрустил? Умеешь держать в руках лук или меч? Может быть, ты охотник? — Нет. — А что ты можешь? Странный молодой эльф снова вздрогнул, покраснел и ответил, опустив голову: — Боюсь, что ничего, владыка. — Выходит, не так уж злы люди, раз так долго привечали того, кто совершенно ничего не умеет, а? — спросил лесной король с иронией, вызывая ещё большее замешательство у молодого эльфа. — Чем же ты занимался? Ты жил у крестьян? — Да. Занимался по хозяйству, чем прикажут. — Хорошо. Гэлион, проводи его к главному распорядителю: может быть, и тут будет помогать при кухне... или по хозяйству. Владыка рассмеялся, но сразу вслед за тем махнул рукой, приказывая идти. — И скажи Фенариону или Эстелиру, пусть учат его хоть немного: эльф, который ни разу в жизни в руках не держал лук — это нонсенс, право слово. Трандуил и думать бы забыл о странном пришельце (правда, ему иногда передавали со смехом, как тот "чудит", то есть, не знает самых элементарных вещей, какие понимает любой эльфёнок), и заметил бы его снова еще нескоро, но тот сам обращал на себя внимание. Нет, он не совершал никаких особых выходок, не спорил ни с кем, был послушен, учился новому быстро; дело было не в этом, а в том, как он смотрел на него. Завороженно и неотрывно, чуть открыв детски безвольный рот, будто удивляясь. Замирающий взгляд, Трандуил даже сказал бы, что влюбленный, и всё это опять же было странно и непонятно, чудился какой-то подвох. Может он делал это для отвода глаз, а сам все-таки был чужим соглядатаем? Но Трандуил не польстился бы на такое откровенное обожание, и ни один враг не согласился бы стать самым простым слугой, спать на полу и доедать то, что не доели воины, а потом терпеть их насмешки на тренировках. И все-таки каждый раз, когда стоило ему спуститься вниз, во двор, или пройти мимо конюшен, он часто замечал стройного темноволосого эльфа, который поднимал голову, отрываясь обычно от какой-нибудь грязной работы, — и лицо его озарялось тем самым обожанием. Трандуилу становилось даже несколько неловко; сперва он улыбался в ответ, наблюдая, как юный эльф краснеет, потом хмурился, когда преследующий его взгляд становился чересчур навязчив, — и тот опускал его, но очень скоро поднимал вновь. Однажды к Трандуилу подошел главный его оружейник: — Кажется, мы нашли наконец то единственное, к чему ваш найденыш приспособлен. — Вот как? Мне говорили, что он ленив и бездарен. — С мечом он управляется неважно, с луком чуть лучше. Фенарион отступился уже и рукой махнул. — Да? И что тогда? — Смотрите, что я нашел у него. И ему в руки дали обрывок желтой бумаги, какая была в ходу у них, а на ней — чей-то гордый, даже высокомерный профиль в короне, а рядом — ещё один, смотрящий чуть искоса. А потом Трандуил узнал в нем себя. Это было почти обидно — увидеть себя со стороны таким надменным (хотя всё-таки прекрасным!) — но все же оружейник был прав, и сплетению тонких линий нельзя было не поразиться. — Ну, за испорченную бумагу я ему, конечно, надрал уши. Но потом подумал: может на бумаге, сможет и на серебре изобразить наш герб, так? Можно было бы приспособить его потом к моему делу. Правда, и тут подвел: слишком он слабый. Молота ему в руках не удержать, только резцом и может орудовать. Мы ему показали, как. Хотите, позову его? Ему не слишком хотелось тешить самолюбие найденыша, и он отказался, но случай этот запомнил. А потом, на праздник солнцестояния, когда все были пьяны и веселы, все же подозвал его к себе и заметил, улыбаясь: — Мастер говорил мне, что ты хорошо рисуешь. Я бы даже позвал тебя расписать зал, да боюсь, ты не сможешь глаз от меня отвести. И он расхохотался, а молодой эльф вспыхнул, отводя глаза: — Нет моей вины в том, что вы так прекрасны, владыка. До сих пор все считают, что меня подослал к вам враг — а я явился затем лишь, что без ума от вас. — Всё это просто льстивые слова. — Нет, поверьте! Я на все готов, я бы умер за вас — жаль, что и меча-то держать в руках не умею. Его темные глаза блестели. Он готов был расплакаться от обиды, — и это тоже казалось Трандуилу забавным, хотя молодой эльф, кажется, был искренен в своем порыве. И само это желание было вполне достойно, и любовь не являлась чем-то позорным, но всё-таки это было чудно. Король эльфов не помнил иного к себе отношения, кроме подчинения (и не важно, что за ним пряталось), зависти или покорности, которую, в общем, и должны проявлять слуги. Любила его разве что давно потерянная жена — но это было, конечно, совсем иное. Влюбленность в него найденыша бросалась в глаза, и дворецкий, главный над слугами, часто одергивал его, чтобы тот не смел приближаться ко владыке слишком близко или мешать ему. Сейчас, правда, того поблизости не было, и юный эльф стоял в двух шагах от трона, кажется, едва сдерживая себя, чтобы не кинуться к его ногам с поцелуями. И в этот момент Трандуилу пришла на ум дурная мысль развлечься, не иначе, как навеянная самим врагом или вином, что ударило в голову. — Ну, подойди ко мне. Не стесняйся, — поманил он его и отпил ещё из бокала. Кивнул на перелесок чуть поодаль от поляны, а затем подошел сам так близко, почти вплотную, и протянул руку к нему, заставляя к себе прижаться. —Хочешь мне показаться скромным и почтительным, а глаза выдают твое желание. Не замирай, как трусливый заяц. Ты сам хотел этого, разве нет? Я ведь не прошу тебя отдавать за меня жизнь. Всего лишь немного твоей ласки.