Затонские тайны

      Анна Викторовна, тяжело ступая, несколько раз прошлась по кабинету, остановилась у окна и оперлась на подоконник. Кажется, затянувшаяся в этом году осень все-таки решила уступить свои права зиме – еще ночью температура наконец перевалила через ноль, дороги, превратившиеся за две последние недели непрерывных моросящих дождей в жидкую чавкающую кашу, слегка подмерзли. А сегодня с самого утра с промозглого серого неба посыпалась мелкая ледяная крупа, погружая мир в мутное серое безвременье и приглушая яркие осенние цвета, покрывающего лужайку ковра из опавших листьев. Петенька, появление которого ожидалось со дня на день, лениво повернулся и снова затих, успокоенный нежным шепотом матери. Последние дни ожидания тянулись невыносимо долго, заставляя Анну Викторовну постоянно прислушиваться к своим ощущениям и непрерывно отвечать на взволнованные расспросы близких о ее самочувствии.       Анна подошла к двери – в маленькой гостиной по соседству шел урок арифметики, который проводил с Митей и Сашенькой Яков Платонович. Несмотря на то, что и дверь кабинета, и дверь гостиной были открыты настежь – до нее не доносилось ни звука, ну разве что, скрип пера по бумаге. Женщина завистливо вздохнула – ей никогда не удавалось добиться от детей такой сосредоточенности в работе. Сама она свой урок грамматики сегодня уже провела и теперь ожидала, когда дети освободятся, чтобы всем вместе выйти на прогулку.       Анна Викторовна шумно выдохнула и, наклонив голову, посмотрела на появившееся на стекле запотевшее пятно, потом улыбнулась и быстро нарисовала в нем смешную рожицу. Полюбовавшись на рисунок, проказница провела рукой по стеклу, уничтожая следы своей детской выходки. Заливистый собачий лай заставил ее прижаться лбом к холодному окну. Ричард и Вильгельм, которых Анне Викторовне совсем недавно пришлось самой выпустить на улицу – собаки так истошно вопили под дверью, что дети никак не могли сосредоточиться на своих задачках – теперь отчаянно сражались с воронами. Вконец обнаглевшие птицы, воспользовавшись тем, что снег на какое-то время прекратился, с громким карканьем пикировали над их головами, заставляя псов с истеричным лаем носиться по саду, разбрасывая присыпанные снегом листья и взламывая тонкий ледок на едва успевших застыть лужах. Едва запыхавшимся собакам удавалось прогнать своих обидчиц с лужайки и, вытянув короткие толстые лапы и тяжело дыша, рухнуть в присыпанные ледяной крупой листья, как вороны возвращались. Сначала одна из них, должно быть, самая отчаянная, опускалась на землю в нескольких шагах от измученных, вываливших розовые языки псов и, приседая и кланяясь, начинала приближаться. Собаки мужественно держались до последнего, однако, как только ворона пересекала какую-то видимую им одним черту, Ричард с Вильгельмом, с громким лаем вновь срывались с места, бросаясь в погоню. К первой вороне присоединялась вторая, потом – третья и так, сменяя друг друга, птицы заставляли коротколапых собак до изнеможения бегать по саду. Наконец, вся эта лающе-каркающая карусель окончательно утомила Михеича, который в неизменном помятом картузе, потрепанном полушубке и новеньких, начищенные до блеска сапогах, пользуясь безветренной погодой, пытался убрать опавшие листья, примерзшие к мощенным кирпичом дорожкам. Высоко подняв над головой метлу, он с криком бросился вслед за собаками. Те, думая, что помощь в лице Михеича уже близка, разразились сумасшедшим лаем и понеслись в атаку с удвоенной энергией, а вороны, решив, что так не честно – с обиженным карканьем взмыли вверх и заняли зрительские места в ветвях старых лип, на которых все еще трепетали бурые скукоженные листочки – видимо, решили посмотреть, как события будут развиваться дальше.       Досмотрев первое отделение уличного спектакля, Анна Викторовна покачала головой и прислушалась к происходящему в гостиной – судя по веселому детскому смеху, урок арифметики благополучно подошел к концу. Женщина обернулась – дети, обгоняя друг друга пробежали мимо двери и затопали вниз по лестнице. Она улыбнулась и вновь посмотрела в окно, ожидая, что процесс одевания не займет много времени, и они очень скоро появятся на лужайке.       В кабинет осторожно заглянул Штольман.       – Аня? – тихонько произнес он и, неторопливо подойдя к супруге, нежно коснулся губами ее плеча: – Как ты себя чувствуешь?       – Хорошо, – прошептала женщина и замерла, с улыбкой прикрывая глаза.       – Ночная гостья больше не беспокоила? – уже серьезно уточнил Яков, поворачивая ее к себе лицом.       – Гостья? – нахмурилась Анна – надо же, а ведь она совершенно об этом забыла...       Действительно, ночью ее разбудила какая-то, как ей показалось, смутно знакомая женщина лет пятидесяти, которая бродила по их спальне и что-то неразборчиво бормотала себе под нос. На ее вопросы гостья не отвечала, кажется, даже их не слышала... Хотя Анна Викторовна и говорила шепотом, стараясь не разбудить мужа – ей это не удалось – Яков Платонович проснулся и приподнявшись на локте осведомился, что происходит. Очевидно, почувствовав, что они не одни – гостья немедленно исчезла, забирая с собой сопровождающий ее неприятный холод и заставляя Анну вздрогнуть...       – Нет, гостья не беспокоила, – покачала головой Анна и добавила: – Странно, мне кажется, я видела ее раньше, но узнать никак не могу.       – Может быть, это был просто сон? – с надеждой спросил Яков Платонович.       – Не думаю, – с сомнением произнесла Анна, – я очень ясно помню, как мне было холодно, – и уже уверенно добавила: – Это точно был дух.       – Но ведь она ничего тебе не сказала, ни о чем не попросила, – пожал плечами Яков.       – Еще попросит, – задумчиво произнесла Анна, немного подумала и взглянув на мужа огромными глазами предложила: – Яша, а давай прямо сейчас съездим к Антону Андреевичу и узнаем, не расследует ли полиция какое-нибудь произошедшее в городе убийство, в котором фигурирует женщина лет пятидесяти - пятидесяти пяти...       – Анна Викторовна! Вы шутите? – глаза Якова Платоновича из небесно-голубых вдруг разом стали зелеными. – Вы хотите, чтобы Петр Яковлевич родился прямо в полицейском управлении? Конечно, мне бы хотелось, чтобы мой сын продолжил мое дело, но это уже слишком...       Словно подтверждая его слова, Петя больно пнул Анну Викторовну ножкой. Она обняла свой живот руками и виновато посмотрела на мужа.       – Пожалуй, ты прав – это слишком даже для меня...       – Да уж, – подтвердил Штольман и добавил: – к тому же, мне кажется, мы собирались прогуляться с детьми.       Он обнял жену за плечи и осторожно подтолкнул ее к двери. Уже спускаясь по лестнице, Анна вкрадчиво спросила:       – Тогда, может быть, ты один съездишь к Антону Андреевичу? А мы с детьми, как и хотели, пока погуляем в саду...       – Господи Боже мой!.. Аня!..       Пустылиха была не просто убита – ее тело было пришпилено к дощатому полу вилами, которые всеми четырьмя зубьями погрузились в грудь почти на всю свою немалую длину. По просторной ночной сорочке из небеленого льна, в которую она была одета, и заплетенным в косу русым волосам, в которых не было заметно ни одного седого волоса, можно было предположить, что в тот момент, когда несчастную застала страшная смерть, она либо только готовилась ко сну, либо уже успела лечь. Начальнику сыскного отделения, склонившемуся над телом показалось, что на лице покойницы застыло выражение глубочайшего изумления, словно она никак не могла поверить в то, что уже мертва. Под телом по домотканому половику расплылась большая, уже успевшая потемнеть, лужа крови.       Коробейников зябко поежился – в доме было холодно, должно быть, дверь в сени всю ночь была открыта нараспашку, а прошедшая ночь выдалась одной из самых холодных этой осенью – заходя в дом, он заметил, что в стоящей у крыльца бочке вода покрылась льдом в палец толщиной. Собственно говоря, теперь они с Ульяшиным наблюдали ту самую картину, что обнаружила соседка, которая, заглянула к Пустылихе за травяным сбором от мучающего ее кашля. Увидев тело с торчащими из груди вилами, она с криками выбежала на улицу, где и наткнулась на полицейский наряд. Убедившись, что бьющейся в истерике женщине ничего не привиделось и в доме действительно лежит тело убитой хозяйки, один из полицейских, следуя давным-давно заведенному на такой случай порядку, остался на месте происшествия, дабы оградить его от любопытных, а второй – бодрой трусцой помчался в полицейское управление.       – Жаль ее – хорошая была старуха, – грустно вздохнул Ульяшин и, сняв фуражку, перекрестился: – жене моей очень помогла – у нас ведь сколько лет детишек-то не было, а Пустылиха дала ей какие-то травки, велела на ночь пить, и вот – два пацана растут...       – Хорошая-то хорошая, да, видать, кому-то помешала, – задумчиво произнес Антон Андреевич и, кивнув на тело, добавил: – Эвон ее как...       Склонившиеся над телом мужчины немного помолчали. Прежде чем надеть фуражку Ульяшин почесал затылок и посмотрел на начальника.       – Честно говоря, – озадаченно произнес он, – мне казалось, что она старше...       – Мне тоже, – кивнул Коробейников и махнул рукой: – А с другой стороны, что там видно-то было под платком – разве же поймешь, сколько ей лет? Ладно, Михаил Иванович, это все лирика – сомнений в том, что это Пустылиха, нет? Так что, давайте по делу.       – По делу? – внимательно осматриваясь произнес тот. – Похоже, в дверь постучали – она открыла; убийца сразу пошел на нее с вилами – она попятилась, споткнулась о порог и упала – вот тут-то он ее и настиг...       – Он? – переспросил начальник сыскного отделения. – Полагаете, что убийца – мужчина?       – Ясное дело, – кивнул Ульяшин и кивнув на тело добавил: – Разве же баба на такое осмелится?       Он внимательно осмотрел деревянный черенок и убедившись,что никаких следов снять с него не получится, схватился двумя руками, пытаясь вытащить вилы из тела, однако, сделать этого не смог.       – Точно, мужик, – подтвердил он свое предположение.       – Похоже на то, – согласился Коробейников, однако с сомнением добавил: – Ведь никаких следов взлома ни на двери, ни на замке мы не обнаружили, значит, убийцу она действительно впустила сама...       – Знамо дело, – кивнул Ульяшин, – навряд ли она оставляла входную дверь открытой на ночь, к тому же здесь засов, так что снаружи его никак не открыть...       – Вот и я думаю, какому мужчине она могла открыть дверь так поздно, – задумчиво произнес Антон Андреевич и, шагнув в сени, крикнул: – Синельников, подвода приехала?       – Так точно, Ваше благородие! – откуда-то с улицы ответил полицейский.       – Тело мы уже осмотрели, так что, забирайте его и везите в мертвецкую к доктору Милцу, – скомандовал Антон Андреевич и тихо добавил: – Может, он что-то еще скажет... А мы с Вами, Михаил Иванович, пока здесь осмотримся.       Огромному Синельникову пришлось приложить немало усилий, прежде чем ему таки удалось вытащить вилы. Тело убитой как-то сразу обмякло, даже черты лица словно разгладились и больше не выражали удивление, скорее, безразличие и покой. Двое полицейских из похоронной команды бережно погрузили тело Пустылихи, которая пользовалась в городке большим уважением, на носилки, прикрыли куском холста и вынесли из избы. Следом, левой рукой вытирая выступивший на лбу пот, а правой держа вилы, вышел Синельников.       Проводив взглядом траурную процессию, Коробейников вздохнул с облегчением – за двенадцать лет работы в сыскном отделении полиции, последние полтора года из которых в должности начальника, он так и не смог до конца свыкнуться с постоянным присутствием в его работе смерти – близость мертвого тела всегда вызывала у него жалость и сочувствие и мешала сосредоточиться. Надо заметить, что в этом доме ему доводилось бывать и раньше, и не только по службе – стыдно признаться, но Антон Андреевич побаивался зубных врачей и предпочитал лечиться по старинке – наговором и отваром из трав – и в том и в другом деле Пустылиха была признанной мастерицей. Правда, начальник сыскного отдела старался не распространяться на эту тему, резонно опасаясь превратиться в мишень для шуток Якова Платоновича, когда тот еще был его начальником, а в особенности Александра Францевича, который считал такие методы лечения, как наговор, пережитком каменного века и мракобесием, недостойным образованного человека.       – Антон Андреевич, я вот что подумал, – произнес Ульяшин, осматриваясь, – к Пустылихе-то люди все время шли – она же здесь заместо доктора... Вот постучал кто-то в дверь, сказал, что животом мается или что зубы ломит – она и открыла...       – Может быть и так, – кивнул Коробейников, – а с другой стороны, если бы она услышала за дверью незнакомый мужской голос, то хотя бы платок на плечи набросила – не стала бы она принимать гостя простоволосой да в ночной сорочке. Вот скажи, Михаил Иванович, был на ней платок или шаль?       – Вроде, не было... – пожал плечами Ульяшин.       – Не "вроде", а точно не было, – задумчиво произнес Коробейников. – Значит, либо она открыла хорошо знакомому человеку – родственнику, например, либо – женщине... Михаил Иванович, там у ворот небось вся улица собралась – пойди-ка поговори с соседями – узнай есть ли у нее родня, если есть – спроси, где живут, а главное разузнай про вчерашний вечер и ночь – кто что видел, кто что слышал, кто к ней мог прийти ночью... А я пока здесь осмотрюсь... Кстати, не знаешь, как ее настоящее имя? А то все Пустылиха да Пустылиха, не по-христиански как-то...       – Не знаю, Антон Андреевич, – развел руками Ульяшин и уточнил: – Могу идти?       – Ступай, пока все не разбежались, – махнул рукой Коробейников, не без удовольствия размышляя, что, пожалуй, придется вновь прибегнуть к помощи секретаря городской управы, с которым они в последнее время так хорошо поладили – нужно ведь установить кому принадлежит право собственности на дом, в котором жила Пустылиха; наследников, если таковые имеются; да много что... Антон Андреевич улыбнулся, припоминая содержимое сейфа, находящегося в его кабинете и размышляя, не нужно ли обратиться к господину полицмейстеру за денежной помощью для его пополнения.       Оставшись в доме один, Коробейников вздохнул. Собственно говоря, он понятия не имел, что искать. Судя по картине преступления, едва ли убийство Пустылихи могло быть ограблением – да и что можно было взять у бедной безграмотной женщины, всю свою жизнь занимавшейся сбором трав и лечением таких же бедных и малоимущих горожан и крестьян из окрестных деревень, как и она сама, которые частенько расплачивались с ней продуктами питания собственного производства.       Несмотря на полуденное время, в избе было темно - электрического освещения не было, а пробивающегося в небольшие оконца света явно не доставало, чтобы рассеять царящий полумрак. Антон Андреевич огляделся – пучки сухих трав и цветов, всевозможные веточки, стебли и даже корешки висели под закопченным потолком и на стенах, лежали на столе и на лавках, расположенных вдоль стен. Антон Андреевич, много лет назад изучавший в гимназии лишь начальный курс ботаники, не имел ни малейшего представления ни о большей части этих растений, ни о том как и для чего они применяются. Он поежился – в наступившей тишине ему казалось, что он слышит шуршание насекомых в сухих травах и цветах – это было неприятно.       В поисках хоть кого-то источника света, Антон Андреевич обнаружил лежащую на полу в сенях толстую свечу – должно быть, когда хозяйка впускала ночного гостя, она поставила ее на полочку у двери - что произошло дальше можно пока было только догадываться: то ли убийца задел ее, когда напал на хозяйку – то ли сама Пустылиха, падая, свалила ее на пол. Одно можно было сказать точно – слава Богу, что свеча погасла, а не запалила весь ее отлично высушенный herbarium.       Коробейников чиркнул спичкой – хоть он и не курил, коробок всегда лежал в кармане его сюртука – на всякий случай, и зажег поднятую с пола свечу. В избе не было ничего интересного, кроме сухих трав, но в самом дальнем углу он заметил проход в другую комнату, скрытый плотными, хотя и не очень чистыми занавесками. Антон Андреевич раздвинул их и шагнул в горницу. Похоже, что в эту часть своего дома Пустылиха посторонних не приглашала – сам Антон Андреевич, хоть и бывал у старушки-травницы несколько раз в год, даже не догадывался о существовании этой комнаты. Примерно четверть ее занимала круглая голландская печь, от которой все еще шло тепло – видимо хозяйка истопила ее перед сном и она еще не успела остыть. Кроме печи, в комнате находилась узкая, но весьма добротная деревянная кровать, покрытая белым покрывалом. Шесть больших пуховых подушек были красиво сложены в две пирамиды по три штуки в каждой и накрыты самодельными кружевными салфетками. Два огромных деревянных сундука стояли под окнами, на одном из них была разложена постель – должно быть, кровать, по мнению убитой, должна была лишь украшать комнату и не использовалась ею по прямому назначению. На подоконниках за кружевными занавесками красовались пышно цветущие герани. Антон Андреевич осторожно убрал с сундука одеяло и подушку и попытался его открыть, однако тот не поддался – должно быть, был заперт на ключ. Коробейников огляделся – самого ключа видно не было. Однако, поскольку при осмотре тела погибшей ничего похожего на ключи им с Ульяшиным обнаружить не удалось, Антону Андреевичу ничего не оставалось, кроме как продолжить поиски. В доме становилось все темнее, а вести поиски со свечой в доме битком набитом охапками сухих трав – все опаснее, начальник сыскного отдела уж было совсем решил перенести обыск на завтрашнее утро, когда каким-то чудом догадался заглянуть в печную трубу. Два больших кованых ключа черных от копоти были собраны на одно кольцо и висели довольно низко, над самым шестком, однако оставались незаметными для людей непосвященных. Стараясь не испачкаться, Коробейников осторожно снял ключи с крюка, основание которого было замуровано в кирпичную кладку, огляделся в поисках чего-то, чем можно было стереть копоть, и потянулся к полке, где лежал не очень чистый рушник...       Солнце, которое и лишь изредка просвечивало сквозь плотные облака, должно быть, окончательно скрылось, потому что в крохотные окошки перестал попадать и без того скудный свет. Надо сказать, что Антона Андреевича весьма озадачили обнаруженные им в сундуках вещи, точнее, в одном из сундуков – том, что поновее. В первом сундуке, который, как определил начальник сыскного отдела, был довольно старым, лежали самые обыкновенные вещи, те, в которых Антон Андреевич и сам много раз видел Пустылиху – простые льняные сорочки с вышивкой на груди, сарафаны из домотканого полотна, платки, шали, валенки и поношенный полушубок. На самом дне обнаружилась жестяная коробочка из под шоколадных конфет с видами Москвы и надписью "Эйнемъ", в которой лежали три серебряных рубля, десять серебряных же монеток достоинством в пятьдесят копеек, двенадцать гривенников и горсть медных монет разного достоинства в общей сложности один рубль и тридцать семь копеек. Коробейников дважды очень аккуратно пересчитал деньги и записал в свою записную книжечку в кожаном переплете, с которой никогда не расставался, итоговую сумму – десять рублей пятьдесят семь копеек – должно быть, это были все сбережения убитой. Трудно сказать, что ожидал найти начальник сыскного отделения, открывая второй сундук, который был значительно новее первого, но увиденное заставило его озадаченно почесать затылок и присесть.       Сверху, аккуратно завернутые в старую наволочку, лежали кожаные женские ботильоны, достойные ножки самой Анны Викторовны Штольман или Полины Николаевны Расторгуевой – вспомнив о последней, Антон Андреевич вздохнул и мечтательно улыбнулся, однако быстро взял себя в руки и продолжил изучать содержимое сундука. За ботильонами последовали платья, которые, пожалуй, не постыдилась бы надеть и Мария Тимофеевна Миронова, а вот представить в таком платье Пустылиху фантазии у начальника сыскного отделения не хватало. Кроме нескольких, как показалось Антону Андреевичу, совершенно новых платьев, в сундуке нашлось шелковое нижнее белье, которое, несмотря на некоторое смущение, ему тоже пришлось осмотреть, и два новеньких пальто из английского сукна, одно из которых было украшено меховым воротником и манжетами. На самом дне сундука нашлась меховая же пушистая муфта и несколько пар шелковых чулок и кожаных перчаток. Однако на этом сюрпризы не закончились - из муфты выпал небольшой сверточек - в чистую тряпицу была завернута новенькая паспортная книжка на имя Пустоваловой Марфы Тимофеевны пятидесяти четырех лет, мещанки, выданная два месяца назад полицейским управлением города Затонска. Коробейников осторожно присел на соседний сундук, изумленно рассматривая документ. Похоже, Пустылиха – Марфа Тимофеевна Пустовалова – собиралась куда-то уезжать, иначе зачем ей понадобился паспорт? Антону Андреевичу вообще казалось, что стоящие перед ним сундуки принадлежат двум разным женщинам. Первый сундук вместе со всем содержимым принадлежал травнице и знахарке Пустылихе, а второй – какой-то неизвестной даме Пустоваловой Марфе Тимофеевне, которую Антон Андреевич никогда не видел... Неожиданно Коробейников услышал, как открылась входная дверь и медленно вынул из внутреннего кармана своего сюртука револьвер... Слава Богу, из сеней раздался знакомый голос Ульяшина:       – Антон Андреевич, Вы тут?       – Да здесь я, здесь, Михаил Иванович, – вздохнув с облегчением ответил тот, спрятал оружие и, взяв в руки свечу, выглянул из горницы, – иди сюда!       – А я думаю, где Вы? – обрадовался полицейский, осторожно пробираясь по полутемной избе, – из дома, вроде, не выходили.       – Куда я денусь, – отмахнулся Коробейников, пропуская в горницу своего помощника, – посмотри-ка лучше, что я нашел.       – Ну, да, – кивнул Ульяшин, рассматривая паспортную книжку, – все верно – Пустовалова Марфа Тимофеевна – так ее звали, – и, возвращая документ Коробейникову, объяснил: – Соседка одна - старушка Божий одуванчик – вспомнила.       – Вот только, интересно, зачем Пустылихе – Пустоваловой Марфе Тимофеевне -паспортная книжка? – уточнил следователь и задумчиво добавил: – Не иначе собиралась куда-то уезжать...       – Может, к родственникам? – пожал плечами Ульяшин. –       Может быть, – протянул Коробейников и уточнил: – Твоя старушка – Божий одуванчик, часом, не помнит откуда она приехала в Затонск?       – Не знает, – помотал головой Михаил Иванович, – зачем ей? Приехала и приехала.       – Ну ладно, – кивнул начальник сыскного отделения и спросил: – А одежда? Одежда – чья? Ты когда-нибудь видел Пустылиху в таком платье?       Ульяшин посмотрел на лежащее на кровати платье, подошел поближе, осторожно провел рукой по мягкой шелковистой ткани и покачал головой:       – Не видел.       – Вот-вот, – кивнул Коробейников, – знаешь, сколько оно может стоить?       – Не знаю, но нам с женой такое платье не по карману..       – Надо бы это выяснить, – задумчиво произнес Коробейников.       – Так, может быть, к Анне Викторовне обратиться, по старой памяти? Она-то уж наверняка должна знать все про наряды...       – Боюсь, Анне Викторовне сейчас не до платьев, – вздохнул Антон Андреевич, живо представив, как на его просьбу отреагирует Яков Платонович, и поежился. Однако, образ Анны Викторовны Штольман быстро померк, сменившись другим миловидным сероглазым личиком – Антон Андреевич улыбнулся, решив, что у него наконец-то появился повод попросить Полину Николаевну о встрече – надо заметить, что сама она, несмотря на обещание наведываться в полицейское управление, так его ни разу и не навестила. Мысль о том, что с таким вопросом логичнее было бы обратиться к любой портнихе в городе, Антон Андреевич старательно от себя отогнал.       – Ладно, Михаил Иванович, паспорт и вот эту коробку с деньгами забираем с собой, дверь опечатаем...       – Охрану будем оставлять?       – Зачем? – удивился Антон Андреевич, – что здесь брать?       Они быстро сложили вещи обратно в сундук, Коробейников запер его и, попросив Ульяшина посветить, вернул ключи на место в печную трубу.