Затонские тайны

      Сразу после обеда Яков Платонович все-таки собрался ехать в полицейское управление. Выяснить по просьбе супруги, не ведет ли сыскной отдел расследование в отношении безвременной кончины женщины лет пятидесяти - пятидесяти пяти и если ведет, то узнать подробности.       – Яков Платонович, вы, главное, узнайте ее имя, – напутствовала Анна мужа, провожая его в прихожей и, отвечая на его возмущенный взгляд, быстро объяснила: - Я не собираюсь вызывать ее дух, просто попробую с ней поговорить, когда она появится в следующий раз...       – Очень надеюсь, что она больше не появится, – вполголоса пробубнил Яков и, поворачиваясь лицом к жене, уже громко спросил: – Аня, я могу надеяться на твое благоразумие?       – Конечно! – кивнула Анна, глядя на мужа честными голубыми глазами, и тихо добавила: – Тебя ведь не будет дома всего пару часов, не волнуйся.       – Хорошо, – улыбнулся Штольман, глядя на Анну Викторовну, и покачал головой: – Как тебе это удается?       – О чем это Вы, Яков Платонович? – невинно уточнила женщина и, услышав стук кованых копыт по мощенной кирпичом дорожке, поторопила мужа: – Ступай – Михаил подъехал. Яков Платонович вздохнул, посмотрел на Ричарда с Вильгельмом, которые вместе с Анной Викторовной вышли в прихожую проводить любимого, но очень строгого хозяина, а заодно убедиться, что их с собой не берут, и тихо сказал:       – Берегите Анну Викторовну – я на вас надеюсь...       Собаки засопели, с обожанием глядя на Якова Платоновича, застучали по полу хвостами, очевидно, выражая свою готовность даже ценой собственной жизни выполнить данное им поручение. Штольман поцеловал жену в щеку, надел котелок и решительно вышел на улицу.       – Куда едем, Яков Платонович? – уточнил Михаил, дождавшись, когда хозяин усядется в бричке и трогая лошадей.       – В полицейское управление, – вздохнул Штольман и задумался. Несмотря на то, что он уже полтора года находился в отставке, Анне Викторовне раз за разом удавалось каким-то непостижимым образом втянуть их обоих в какое-нибудь приключение. Конечно, нужно признать очевидное, он и сам отчаянно желал оказаться в гуще событий, поэтому и... не запрещал супруге принимать активное участие в расследованиях – ведь это позволяло ему самому тряхнуть стариной и заняться любимым делом. К тому же, у них с Анной Викторовной совсем неплохо получалось работать вместе. Штольман усмехнулся – может и правда открыть "бюро расследований"? Петр Иванович уже несколько раз рассказывал о появившемся еще больше полувека назад в Париже Бюро расследований бывшего полицейского Эжена Франсуа Видока, да и сама Анна Викторовна с восторгом читала рассказы, к которым приобщила и его, об английском частном сыщике Шерлоке Холмсе, который, правда, в отличии от Видока был героем вымышленным. Ну, или просто - напросто принять предложение господина Варфоломеева – это, пожалуй, было самое правильное. Тем более, насколько он знал Владимира Николаевича, то, что он лишь пообещал подумать над его предложением, для бывшего начальника охраны Государя уже было равносильно согласию. И то, что он в последние несколько месяцев не привлекал их с Анной к расследованию, то только потому, что знал о ее беременности. Владимир Николаевич никогда не пускал дела на самотек, следовательно, он следил за всем, что с ними происходит, и уже через пару месяцев вполне можно будет ожидать его приглашения. Яков усмехнулся – наверное, Анна будет рада такому развлечению. Неожиданно бричка подпрыгнула на кочке, прерывая его размышления. Яков Платонович оглянулся – если до обеда с серого промозглого неба сыпалась легкая ледяная крупа, то после обеда снег пошел всерьез, и теперь на успевшей подстыть дороге уже лежало рыхлое белое покрывало в дюйм толщиной.       – Яков Платонович, – вдруг повернулся к нему Михаил, – а Вы в управление полиции из-за Пустылихи едете?       – Из-за Пустылихи? – удивился Штольман, – а что с ней не так?       – Так ведь убили ее, – пояснил Михаил и перекрестился: – Не то вилами закололи, не то топором зарубили...       – А ты откуда знаешь?       – Служанка купца Яковлева утром еще прибегала, письмо от хозяйки принесла для Марии Тимофеевны, ну заодно и рассказала Насте последние новости.       – И Настя никому ничего не сказала? – изумился Штольман и добавил: – Это на нее не похоже...       – Мне сказала, – пожал плечами Михаил и объяснил: – А Анне Викторовне Виктор Иванович строго - настрого запретил про такие вещи говорить.       – Понятно, – кивнул Яков Платонович в очередной раз удивляясь предусмотрительности тестя и покачал головой – несмотря на всю его предусмотрительность, сам он этим снежным ноябрьским вечером едет в полицейское управление именно для того, чтобы узнать самому, а потом и рассказать супруге об обстоятельствах смерти Пустылихи. Правильно говорит Петр Иванович, лучше от Анны ничего не скрывать – все равно узнает. Непонятным, правда, оставалось только одно обстоятельство – почему Анна ее не узнала...       Анна Викторовна затворила за мужем дверь и медленно пошла в гостиную, по дороге успокаивая не в меру расшалившегося Петра Яковлевича. Ричард и Вильгельм, навострив уши и наклоняя головы то в одну, то в другую сторону, некоторое время глядели на дверь. Потом, очевидно, убедившись, что пролетка отъехала от крыльца без них, тяжело вздохнули и, постукивая когтями по полу, последовали за хозяйкой. Однако, не пройдя и нескольких шагов, они вдруг, рыча друг на друга, наперегонки бросились вперед, обогнали Анну и с разбегу взлетели в большое кресло, которое всегда было предметом мечтаний их обоих. Порыкивая вполголоса, собаки еще немного потоптались – каждый старался не уступить другому и отвоевать себе побольше места, однако, когда Анна не спеша подошла к ним, собаки уже улеглись и теперь смотрели на нее сонными умиротворенными глазами. Она рассмеялась, прихватила с полки книгу и, оставив преданных охранников блаженствовать в их любимом кресле, присела на диван, пододвинула поближе низенькую скамеечку, обитую бархатом, и с тяжелым вздохом положила на нее усталые ноги. Так вышло, что теперь, когда Яков Платонович уехал в полицейское управление, кроме нее, детей и верных лохматых охранников, в доме никого не было. Анна Викторовна вздохнула, отложила книгу и прикрыла глаза, размышляя.       Петр Иванович два дня назад вдруг сообщил, что ему срочно нужно в Петербург и в тот же день умчался вечерним поездом, пообещав обязательно вернуться к моменту появления Петра Яковлевича. Как не пыталась Анна выспросить у отца и мужа, какая нелегкая понесла любимого дядю в столицу - оба молчали и таинственно пожимали плечами. Спрашивать что-либо о Петре Ивановиче у матушки смысла не имело. Анна Викторовна смирилась, решив, что обязательно устроит Петру Ивановичу допрос с пристрастием, как только тот вернется.       Виктор Иванович с Марией Тимофеевной уехали в гости и должны были вернуться только завтра вечером – Анне с большим трудом удалось уговорить матушку принять приглашение – та до последнего не решалась покинуть свой боевой пост рядом с дочерью и если бы не настойчивая просьба любимого мужа, едва ли что-либо могло сдвинуть ее с места. Однако, Виктор Иванович счел, что Анна с Яковом Платоновичем прекрасно обойдутся денек-другой без них, тем более, что гостить они собирались неподалеку и могли вернуться в любой момент.       ...Бой часов заставил женщину вздрогнуть, прерывая размышления, и недовольно нахмуриться. "Только четыре часа", – вздохнула Анна – именно столько раз прозвонили часы на камине, и открыла глаза. Значит прошло только три четверти часа с тех пор, как Яков Платонович уехал, следовательно ждать его обратно раньше чем через полтора-два часа смысла не имело. Анна неохотно поднялась и подошла к окну, за которым было уже почти совсем темно. Приглядевшись, она поняла, что снегопад только усилился и снег сыпался теперь крупными рыхлыми хлопьями. Женщина задернула шторы, подошла к камину и положила в него несколько поленьев, потом уверенно чиркнула длинной "охотничьей" спичкой и осторожно поднесла вспыхнувшую палочку к дровам... Спустя всего несколько минут дрова весело потрескивали, а в комнате приятно запахло дымком. Собаки, зевая и потягиваясь, сползли с кресла и переместились на пушистый ковер поближе к камину, прикрытому фигурной кованой решеткой, от которого исходило приятное тепло. Анна Викторовна поудобнее устроилась на диване, вновь положила ноги на скамеечку и стала наблюдать за полыхающим в камине огнем...       ...Дети нагулялись и набегались до обеда и теперь разошлись по своим комнатам, чтобы заняться домашним заданием. Кроме того, Митя пообещал отцу, что поможет Сашеньке с решением задач, которые ей никак не давались. На прогулке детям удалось упросить отца разрешить им выпустить Абсента и Мэри из загона, в котором последние дни было так сыро, что ноги лошадок утопали едва не по колено. Измир, который слушался только Миронова-старшего, которого в этот момент не было дома, остался в загоне один. Он яростно протестовал и даже попытался сломать изгородь, так что Михаилу пришлось увести его в денник. Абсент с удовольствием носился по лужайке, присыпанной легким снежком, гонялся за собаками, которые с отчаянными воплями убегали от него, поджав хвосты; а минуту спустя все менялось, и теперь уже собаки, яростно лая, неслись за жеребцом, делая вид, что вот-вот цапнут его за точеные ноги. Вдоволь набегавшись по лужайке, присыпанной снежной крупой, Абсент дал наконец своим коротколапым приятелям отдышаться, опустился на колени, потом завалился на бок и начал с удовольствием валяться в прихваченных морозцем опавших листья, рискуя содрать с себя теплую войлочную попону. Тихоня Мэри, с укоризной понаблюдала за странными шумными играми Абсента и собак, которых немного побаивалась, потом стала бродить за Сашенькой, ни на шаг не отставая и временами прихватывая ее за плечо мягкими бархатными губами, выпрашивала хлебушка или морковку. Девочке несколько раз пришлось сбегать на кухню, пока наконец Яков Платонович не запретил ей без конца кормить лошадку, которая и так была особой весьма упитанной.       Пока дети развлекались со своими любимцами, Анна Викторовна с Яковом Платоновичем неторопливо прогуливались по тропинке, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух, и беседовали – Анна Викторовна строила разные предположения относительно посетившей ее ночью гостьи, однако, сколько она не мучилась, пытаясь понять, кто это, так и не смогла. Вспомнив о ночной посетительнице, Анна снова открыла глаза. Она и теперь никак не могла избавиться от ощущения, что эта женщина ей знакома, но... Анна Викторовна недовольно мотнула головой, пытаясь избавиться от назойливой мысли... Должно быть, Яков Платонович, который всю прогулку молча слушал ее рассуждения, понял, что его супруга едва ли угомонится, пока не поймет, что происходит, и после обеда сообщил ей о своем намерении съездить в полицейское управление и побеседовать с Антоном Андреевичем о "состоянии преступности в городе Затонске", а заодно и узнать не расследуется ли какое-либо дело в отношении умершей женщины. Анна Викторовна улыбнулась, вспомнив, с каким нарочито равнодушным видом Яков поведал ей о своих планах. Она была ему очень благодарна –ведь попытки узнать ночную гостью уже стали превращаться в навязчивую идею, вызывая у нее легкое раздражение. Она с готовностью согласилась остаться дома и дождаться возвращения мужа с новостями, не предпринимая никаких действий. Собственно говоря, она и не могла ничего предпринять – ведь она так и не узнала, навестившую ее женщину...       ...Дрова в камине почти прогорели и Анне Викторовне пришлось снова встать. Собаки приподняли головы, чтобы убедится, что объект, охрану которого им доверил хозяин, не покидает гостиную, а всего – навсего решил помешать кочергой угли в камине, да подбросить дров, и снова, постанывая от удовольствия растянулись на ковре. Анна улыбнулась, глядя на псов, потом прислушалась к происходящему наверху – должно быть, дети все еще были заняты уроками, потому что она не услышала ни звука. Женщина взглянула на часы – была только половина пятого – и снова присела на диван...       Несмотря на то, что было только около половины пятого, на улице было темно, и если бы не снег, который едва начинался, когда Антон Андреевич приехал утром на место преступления, а теперь сыпался крупными хлопьями, то вовсе было бы ничего не видно. Коробейников с удовольствием вдохнул чистый холодный воздух и закрыл глаза – кажется, за целый день пребывания в тесной избушке доверху наполненной сухими травами и цветами, у него разболелась голова. Ульяшин с помощью восковой свечи, кусочка бечевки и маленькой печатки с двуглавым орлом опечатал входную дверь, и оба полицейских вышли из тесной засыпанной снегом ограды на улицу. Крупную темную фигуру, которая быстро направилась к ним с противоположной стороны улицы первым заметил Ульяшин. О н немедленно расстегнул кобуру, выхватывая револьвер. Очевидно, правильно поняв это движение, фигура остановилась, как вкопанная и укоризненно произнесла:       – Антон Андреевич! Михаил Иванович! Да что же это такое? Не будете же вы стрелять в представителя свободной прессы?       – Господин Ребушинский! – воскликнул Коробейников, а Ульяшин с облегчением вздохнул, убирая револьвер.       – Антон Андреевич! Всего несколько вопросов, – увидев, что Ульяшин застегнул кобуру, Ребушинский быстро подошел к полицейским.       – Вы прекрасно знаете, что полиция не дает никаких комментариев, пока дело не закрыто, – устало произнес Коробейников.       – Буквально, несколько слов: убитую действительно закололи вилами? – словно не слыша начальника сыскного отделения продолжал репортер, пристраиваясь рядом с полицейскими, которые быстрым шагом направились к управлению. – Есть ли уже подозреваемый?       – Господин Ребушинский, мне кажется, Вы меня не слышите, – произнес Коробейников, останавливаясь.       – Что же я должен услышать, если Вы ничего не говорите, – обиженно развел руками репортер.       – Ступайте-ка Вы, господин газетчик, восвояси! – раздраженно объяснил Ульяшин и угрожающе шагнул к Ребушинскому. – Не мешайте полиции работать!       – Но-но! – испуганно отступил Ребушинский. – Я ведь не просто так спрашиваю. Вам же интересно, кто вчера вечером приходил к Пустылихе? А взамен нижайше прошу всего несколько слов для читателей "Затонского телеграфа".       – Михаил Иванович, – задумчиво произнес Коробейников, глядя на взволнованного репортера, – а не задержать ли нам господина Ребушинского за сокрытие от полиции важных сведений в деле об убийстве?       – С удовольствием, Антон Андреевич, – кровожадно улыбнулся Ульяшин и быстро шагнув к газетчику, крепко схватил его за локоть.       – Что вы делаете? – тонким голосом запричитал Ребушинский. – Вы не можете так обращаться с представителем свободной прессы!       – А со свидетелем, пытающимся утаить важные сведения, могу! – отрезал Коробейников и добавил: – Слушаю.       – Ладно-ладно, – уже спокойнее произнес репортер, а по совместительству редактор и владелец "Затонского телеграфа", вырывая руку, – если хотите знать, вчера вечером к Пустылихе приходила женщина...       – Откуда знаете? – уточнил Антон Андреевич.       – Откуда-откуда? – потирая локоть проворчал Ребушинский, сделал шаг назад и сейчас же уперся в стоящего у него за спиной Ульяшина. – Свидетель рассказал – сосед из дома напротив...       – В какое время это было? – спокойно продолжал Коробейников.       – Понятия не имею, – развел руками репортер, – у него часов нет – говорит, спать собирался.       – Что именно он видел?       – Видел, как перед оградой остановилась пролетка – ночь-то вчера лунная была – вышла женщина, открыла калитку и вошла во двор, – нехотя сообщил Ребушинский.       – Пролетка осталась ее дожидаться? – быстро спросил Коробейников.       – Не знаю, – развел руками репортер.       – Что это была за пролетка? Извозчик? – уточнил Ульяшин.       – Да не спрашивал я, – отмахнулся Ребушинский.       – Как же так, господин газетчик, – укоризненно покачал головой Коробейников, – самое важное и не спросили... Ну, хотя бы когда дама вышла, спросили?       – Спросил, – усмехнулся Ребушинский и злорадно добавил: – Когда дама уходила, свидетель не видел – спать лег.       – Больше ничего рассказать не хотите? – спросил Коробейников, внимательно глядя на репортера, тот молча развел руками и обиженно засопел.       – Благодарю Вас за помощь следствию, – весело улыбнулся Антон Андреевич и, махнув рукой Ульяшину, пошел по заснеженной улице. Тот усмехнулся, щелкнул каблуками обиженному Ребушинскому и поспешил за своим начальником.       – Антон Андреевич! А как же мои читатели? – сделал последнюю попытку господин репортер.       – Как только дело будет раскрыто, я, с разрешения Николая Васильевича, все Вам подробно расскажу, – оглянулся Коробейников и махнул репортеру рукой.       – Ловлю на слове! – ответил Ребушинский, вздохнул и зашагал в противоположную сторону, где светилось окошко трактира – впечатлительный господин газетчик неожиданно ощутил острую потребность в рюмочке-другой водочки.       – Михаил Иванович, – после недолгого молчания заговорил Коробейников, шагая по мягкому снегу – ты с этим соседом беседовал?       – Нет, Антон Андреевич, его дома не было, – виновато ответил Ульяшин и добавил: – завтра с самого утра к нему пойду, сегодня бесполезно - не откроет... Они же тут как стемнеет, спать ложатся...       – Ладно, – согласился Антон Андреевич и мечтательно улыбнулся, – а я займусь странным гардеробом Пустылихи – что-то с ним нечисто...       Некоторое время полицейские молча шагали по рыхлому снегу, которого становилось все больше, пока Ульяшин не почувствовал аппетитный запах наваристых щей, доносившийся из распахнутых настежь дверей трактира. Полицейский сглотнул, чувствуя как у него сводит живот и взглянул на погруженного в размышления начальника.       – Антон Андреевич, а, может, зайдем пообедаем? – спросил он. – Ей Богу, с утра маковой росинки во рту не было.       Коробейников вздохнул, посмотрел на Ульяшина, потом на призывно распахнутые двери трактира, ощутил, как от сытного духа у него самого засосало под ложечкой, и согласно кивнул:       – Пойдем, а то голова совсем не работает...       О том, что убита известная в городе травница, Полина Николаевна узнала еще утром – горничная ее матушки Лиза, которая отправилась к Пустылихе за очередной порцией успокоительного сбора, прибежала с выпученными от страха глазами и сбившемся набок платке. Катерина Васильевна Расторгуева – матушка Полины - несколько лет пользовалась услугами травницы, несмотря на добродушные шутки по этому поводу доктора Милца, который много лет наблюдал всю немаленькую семью купца Расторгуева. Кстати говоря, сам Александр Францевич не имел ничего против успокоительного сбора, которым Пустылиха потчевала его пациентку.       Когда Лиза пришла к травнице - там уже вовсю работала полиция, а соседи и проходившие мимо зеваки громко обсуждали произошедшее. Узнав последние новости, девушка всплеснула руками и побежала домой, чтобы поделиться ими с хозяйкой. Полина сразу же хотела бежать на место преступления и все разузнать самой, однако ее матушка так разволновалась, что оставить ее в таком состоянии девушка не решилась. Потом Полине Николаевне пришлось заняться обедом – Катерина Васильевна все еще чувствовала себя неважно, а на обед ее супруг уже пригласил своего делового партнера и девушке пришлось взять на себя обязанности хозяйки дома. Обед затянулся и Полине удалось вырваться из дома только около половины шестого, да и то, клятвенно пообещать матери, что она вернется не больше, чем через час.       Выйдя из дома, девушка с изумлением обнаружила, что за домашними хлопотами умудрилась едва не пропустить наступление зимы, однако, быстро вспомнила о цели своей экспедиции и, не теряя времени, поспешила в полицейское управление, надеясь застать там начальника сыскного отделения, с которым была немного знакома. Полина немного замедлила шаг – ее неожиданно охватили сомнения. С Антоном Андреевичем Коробейниковым они познакомились три месяца назад – тогда он вел дело об утопленнице, которую обнаружили недалеко от их дома. Ей даже удалось немного поучаствовать в расследовании и обнаружить носовой платок с инициалами покойной. По правде говоря, тогда она воспользовалась этим платком, как поводом продолжить их знакомство – она и теперь не была до конца уверена, что именно привлекло ее в том деле: возможность почувствовать себя детективом или личность самого следователя. Антон Андреевич сразу привлек ее внимание, как только она увидела его в кабинете своего отца – он показался ей таким мужественным и решительным, да и его подчиненные, определенно относились к нему с уважением. Но, в то же время, в нем была какая-то удивительная для такого взрослого мужчины мальчишеская искренность, а когда он смотрел на нее, смущенно улыбаясь, она чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Полина окончательно остановилась – ну, что она ему скажет? Попросит рассказать ей о том, как расследуется убийство Пустылихи? А он ответит, что не может нарушать тайну следствия – ведь на этот раз у нее нет никаких оснований рассчитывать на его откровенность – она никогда в жизни не была у Пустылихи и совсем ничего не могла сообщить следователю по делу. Полина Николаевна тяжело вздохнула, потопала ногами, стряхивая с ботильонов рыхлый снег и, несмотря на то, что до дверей управления полиции оставалось всего пара десятков шагов, девушка резко развернулась и пошла обратно...       – Здравия желаю, Яков Платонович! – дежурный подскочил с места, приветствуя Штольмана, который топая ногами пытался отряхнуть ботинки от налипшего на них снега.       – ЗдорОво, – кивнул тот в ответ. В управлении было жарко натоплено и воняло так, что в первый момент у Якова даже закружилась голова. Источник жуткого запаха Яков Платонович обнаружил сразу – в арестантской клетке вповалку спали несколько нищих, а их мокрое и грязное тряпье было развешано на полу и лавочках. Штольман насчитал четыре бесформенных кучи лохмотьев на лавках и на полу под которыми, очевидно, и похрапывали арестованные.       – Что это у вас здесь за ночлежка? – поморщился бывший начальник следственного отделения, кивнув на клетку.       – Да вот, драку в трактире затеяли, посуду побили – пришлось задержать, – развел руками полицейский, которому, похоже, своеобразный "аромат" не доставлял никаких неудобств, несмотря на то, что сидевший перед ним посетитель отчаянно кривился и зажимал нос не особенно чистым носовым платком.       – Ясно, – кивнул Штольман и спросил: – Антон Андреевич на месте?       – Никак нет-с, ни Антона Андреевича, ни Михаила Ивановича, – мотнул головой дежурный и добавил: – Ждем-с...       – Тогда я пока к Николаю Васильевичу зайду, доложи, – улыбнулся Штольман.       – А их высокородия тоже нету, – снова подскочил дежурный, – изволили отбыть в Петербург, обещались завтра вернуться.       – Милейший, может, Вы со мной закончите? – взмолился измучившийся от вони посетитель и раздраженно взглянул на Штольмана.       – Работай-работай! – усмехнулся Яков Платонович и кивнул дежурному, – Я на улице подожду.       – Слушаюсь! – присаживаясь, гаркнул полицейский и укоризненно посмотрел на сидящего перед ним господина: – Это же сам Штольман Яков Платонович, а Вы: "Скорее, скорее!" – нехорошо-с...       Яков Платонович вышел на крыльцо и полной грудью вдохнул свежий холодный воздух. Да, уж, вот о чем он точно ни разу не пожалел после отставки, так это о таком "аромате"! Он усмехнулся – скорее всего эти нищие специально затеяли потасовку, чтобы на пару дней попасть в арестантскую – погреться и высушить то, что они считали своей одеждой. К тому же, пока они находились под арестом, Российская Империя брала на себя все расходы по их содержанию. Бывший полицейский покачал головой – ничего не менялось в этом мире...       Снег сыпался крупными хлопьями, а на пустынной улице не было ни души. Яков Платонович шагнул в рыхлый снег с единственной ступеньки полицейского крыльца, оперся на трость и стал ждать. Чтобы не заставлять Михаила мерзнуть на козлах брички, Штольман отправил его в ближайший трактир, до которого от управления полиции было рукой подать. Снег все сыпал и сыпал крупными хлопьями, а вокруг стояла непривычная для городских улиц тишина. Казалось, все жители города, включая собак, голубей, ворон и прочих домашних обитателей, попрятались, чтобы переждать первый в этом году снегопад, а поутру выйти на улицы, чтобы полюбоваться их новым зимним убранством. Неожиданно, в тусклом свете газовых фонарей, совсем недавно появившихся на центральных улицах Затонска, Яков Платонович заметил изящную женскую фигурку, которая быстро приближалась к управлению полиции. На короткое мгновение его сердце замерло. Однако, сомнение быстро миновало, заставляя Штольмана мотнуть головой, отгоняя наваждение, усмехнуться и вздохнуть с облегчением, ведь неугомонная барышня Миронова – а теперь его супруга Анна Викторовна Штольман - спокойно ждала его дома. К тому же, ее фигура сейчас значительно отличалась от фигуры приближающейся девушки, которая внезапно замедлила свое движение, а потом и вовсе остановилась. Штольману показалось, что девушка ему знакома – похоже, это была дочь купца Расторгуева – Полина Николаевна, с которой они с Анной познакомились в начале осени, когда участвовали в расследовании дела об утопленнице. Тем временем барышня немного постояла, потом вдруг развернулась и быстро пошла в обратную сторону. Однако, похоже, что и это решение оказалось не окончательным – пройдя всего несколько шагов, барышня Расторгуева остановилась, немного постояла, задумчиво глядя себе под ноги, развернулась и снова решительно зашагала к полицейскому управлению...