Уберите с поля боя менестреля!

«Не спугни мою тень, Когда я войду в дом По ступеням луны. В не назначенный день, Не по чьей-то вине Возвращаясь с войны...»       Капитан встрепенулась и стремительно привстала, спросонья больно ударяясь коленкой о столешницу. Глухо зашипев, она опустилась обратно на стул и с досадой потёрла ушибленное место. Уже в который раз она попадается на эту жестокую уловку сознания: капитану снова приснилось, как менестрель входит в её дом, будто бы он жив и просто немного отстал от строя, когда все уходили прочь. Поначалу ей чудилось, что после таких снов тень менестреля и правда металась в свете огарка свечи, но сейчас это ощущение пропало и остались только горькое чувство незримой зияющей дыры в груди да холод сквозняка, играющего с пламенем. Подперев ладонью щёку, капитан уставилась на умирающий воск и вздохнула. Пора заканчивать засыпать за столом. В конечном счёте это вредно.       «Что-то многовато вредных привычек,» - подумалось ей, - «Напиваться и спать, где придётся; окликать погибших солдат в строю; постоянно бездумно спускать деньги и…» - здесь мысль прервалась, - «Нет, пожалуй, эту привычку я ещё не готова назвать вредной. В общем, начнём с малого и прямо сейчас встанем наконец из-за стола».       Благо, кровать была рядом. Пошатнувшись, капитану всё-таки удалось кое-как на неё свалиться. Уже лучше. Скинув сапоги, она закинула руки за голову и уж думала было дальше спать. Только вот сон совсем не шёл. Навязчивый образ не позволял закрыть глаза. Капитан смотрела в потолок и устало думала, сколько ей понадобиться, чтобы это прекратилось.       Она видела смерть постоянно. Каждый раз кто-то умирал: свои солдаты, враги, друзья по службе, подчинённые, которыми она дорожила. Казалось бы, не привыкать. Всю жизнь капитан кого-то теряла, начиная с самого детства. И потому никогда не стремилась привязываться к людям — не желала обрекать их на верную смерть. Она давным-давно смирилась со своей судьбой, но потом появился этот менестрель, который лип к ней, несмотря ни на что. Казалось бы, почему? Зачем он это делал? Почему именно он? Ведь эльфы, кажется, чуть ли не бессмертны, а раз уж он полуэльф, то мог бы прожить уж сотню с лишним точно. Нет. Потащился в битву. И чего ему не сиделось на месте?.. И она тоже молодец. Ну отправила его к лекарям в тот раз, дальше-то зачем опять разрешила ему лезть? Вот и страдай теперь, раз дала слабину.       Может быть, это проклятие? Но за что…       «Когда-нибудь это закончиться, как и всегда после чьей-то очередной гибели,» - мысленно говорила себе капитан и ни разу не верила в свои же слова, - «Когда-нибудь». Сейчас ей даже не представлялись те времена, когда звуки лютни не будут вызывать чувство пожара в глазах, а голубой цвет желание отвернуться. Тяжело… Пожалуй, из всех смертей эта — самая жестокая.       Нельзя же поступать с людьми, слышите, там, наверху? Да хоть где, слышите?       Капитан зажмурилась и отвернулась к стене. Завтра смотр у королевы. Надо выспаться и выглядеть хотя бы более-менее бодро, чтобы королева снова не догадалось, что с капитаном что-то неладно. Она уже успела додуматься назвать свою печаль именем менестреля, отвечая на участливый вопрос королевы в прошлый раз. В этот раз лучше без такого обойтись. Чего доброго ещё и работы лишат — подумают, раскисла капитан, не годна больше для боёв.       Не стоило вновь открывать глаза. На стене висела менестрелева лютня, попадаясь аккурат в поле зрения.        - И снова ты?.. - вздохнув, обессиленно взмолилась капитан.       «Не ищи новых слов для молитвы тому, кто был рядом всегда», - подумалось ей. Действительно, что нового она ему скажет? Ну что? И ведь она даже не знает, слышны ли ему слова.       И всё равно капитан после каждой битвы по дороге назад сворачивает в сторону того самого поля, отправляя войско без себя. Цветы не несёт — и без того на месте пролитой эльфийской крови всегда вырастают белые ясколки. Точнее говоря, чистокровные эльфы оставляют после себя редкий эдельвейс, но он ведь был не таким. И вот от привычки приходить на место его гибели и стоять там, наблюдая за тем, как колышутся цветы на ветру, капитан точно ещё не скоро сможет избавиться.       «Может, ветреный рассвет прошлое сожжёт?» - с надеждой посмотрела в окно капитан. Луна была ещё высоко.       Совсем не спится. Капитан села. Хмуро посмотрела на лютню. Вздрогнув, протянула руку и провела ею по струнам, издавая еле слышный перелив.       В голову что-то ударило. Капитан зажгла ещё свечей на прикроватном столе, где были разбросаны нетронутые тексты песен менестреля. Вдохновение к нему приходило всегда неожиданно, и частенько капитан по утрам лицезрела на своём столе бардак из бумаг, исписанных вдоль и поперёк оставшимся на ночь менестрелем, когда он был жив. Теперь же листы давно не двигались с места и даже начали покрываться пылью. Капитан вытащила чистый лист и обмакнула в чернила перо.       Память о менестреле не должна умереть. Столько песен посвятил он ей, а она? Бросив короткий взгляд на лютню, капитан острым размашистым почерком начала что-то писать, поджав и без того тонкие губы. Менестрель показывал ей основы игры на лютне. Быть может…       Нет. Не может. Отбросив перо, капитан сжала в кулаке бумагу и отбросила её в сторону. Снова упав спиною на кровать, она спрятала в ладонях лицо и уже больше не пыталась сдержать слёз.       На скомканном листе слова опять не те. Она совсем не поэт. И вряд ли сможет рассказать о том, как они принесли друг другу обет быть верным до конца.       Обессилев, капитан всё же смогла заснуть. Уже на рассвете ей вновь приснился менестрель, поющий один лишь только куплет незнакомой баллады: «Не прощайся со мной, Я иду далеко — До границы миров. Дальше края небес, Вслед за девой-весной Далеко-далеко…»