Please be my soul

      Свои дни рождения Бакуго не любил. Нет, даже не так, он их терпеть не мог уже хотя бы потому, что к его персоне, которая и так вниманием обделена не была, начинали лезть все, кому не лень, притом обязательно со стандартным набором пожеланий вроде: «Чтоб в этом году твой характер стал помягче!» Или: «Чтоб ты стал добрее, как настоящий герой!» Или, самое отбитое, что он только слышал: «Перестань, наконец, орать, будто тебе яйца отрезают!» — слава богу, что последнюю фразу он слышал обычно от матери, а потому даже к сведению не принимал. Все остальные же желали ну чего угодно, кроме силы, побед и прочего, чего хотел бы получать сам Бакуго. И чем он хуже остальных, кому этого желали постоянно, не пытаясь найти каких-то поводов? Непонятно. В общем, двадцатого апреля Кацуки не хотел появляться на людях, потому что ему сразу же начинали ебать мозги, будто надеялись, что раз весь год до этого он был тем ещё моральным уродом, то после поздравления с днём рождения хоть что-то изменится. Наивные.       Иногда Бакуго казалось, что лучше бы он поменялся с кем-нибудь телами, на денёк так, чтобы просто кто-то другой хлебнул этого всего дерьма. Однако такие мысли он старался гнать подальше — вдруг попадётся какое-нибудь добродушное ничтожество вроде Деку и наобещает всем хер пойми чего… фу, Кацуки даже думать об этом противно было.

***

      Просыпаться в лазарете от криков учителя Айзавы — вот, что есть ужаснейшее лучшее начало убогого прекрасного дня!       — Если вы, идиоты, переусердствовали на тренировке вчера, то это не значит, что вы не обязаны присутствовать на лекциях сегодня! Подъём!       К кому учитель обращался во множественном числе, Бакуго не понял, а глянув на часы и осознав, что до занятий остаётся едва ли час, и думать забыл об этом, поспешив подняться с кровати, ощущая противную ломоту во всём теле — так было всегда после длительных тренировок.       Причёсываться Кацуки не любил, да и бесполезно это было — все расчёски успешно погибали в неравном бою против взрывных колючек, которые росли на его голове вместо волос. Умывание можно было заменить утиранием глаз рукавом, а на случай отсутствия чистки зубов в рюкзаке всегда имелась жвачка. Во время обеда можно было сгонять до общежития и там привести себя в порядок в нормальной обстановке.       Одевшись и схватив рюкзак, Бакуго поспешил в класс, резонно подумав, что ему будет простительно отсутствие нужных тетрадей — он, как-никак, только из лазарета.       Странным с самого начала показалось то, что все поголовно забыли про его день рождения. Серьёзно, Кацуки шёл мимо ранее знакомых людей, но они с ним разве что здоровались и окидывали подозрительными взглядами. Хуже: с ним даже незнакомые здоровались.       Даже когда он сел на своё место и со скучающим видом стал ждать начала этого чёртового урока, к нему подошёл только Деку. Блядский Деку, который сначала робко приблизился, потоптался на месте, что-то промямлил…       — Ты, блядь, скажешь что-нибудь уже или нет?! Чего стоишь и мнёшься, грёбаный ты кусок говна?! — Бакуго и без того был не в лучшем расположении духа спросонья, а этот придурок его окончательно вывел из себя. Только вот ненадолго. Во-первых, его голос звучал совершенно неестественно, не так отдавался в ушах, не так по ним же бил, а от крика горло стало саднить, как с непривычки, да и звук был менее низким… А во-вторых… на него посмотрели все. Теперь-то на него обратил внимание весь класс, но, честно говоря, лучше бы и не обращал. На него смотрели, будто видят не привычного одноклассника, а какую-то чупакабру!       — Т-тодороки?.. С тобой всё в п-порядке? — Деку нервно сглотнул и поджал губы.       — Чего, блядь?! — какого хрена его перепутали с этим сраным двумордым?! Они же нихера не похожи!       Кацуки перевёл взгляд на оконное стекло, в котором отражался… да, мать его, гребаный Тодороки собственной персоной. К тому же выглядел он, мягко говоря, не очень: волосы спутались и слиплись, вид в целом помятый и жутко злой, да ещё и это яростное недоумение в глазах…       «Какого хера?!»       — Чего?! — Бакуго отшатнулся от отражения, едва не упав со стула. Затем перевёл взгляд на Мидорию, который всё ещё смотрел на него как на хрен знает что.       — Тодороки, может, лучше обратиться к врачу? — дерьмоголовый задрот положил свою руку на плечо Кацуки и сжал пальцы.       — Не трогай меня, блядь! — рыкнул он, оттолкнув чужую конечность, а затем снова осознавая, что его голос звучит совсем не так, как нужно, и взбесился от этого ещё сильнее.       Со звонком в класс вошёл… Бакуго. Нет, это был не Бакуго, это был, скорее всего, Тодороки в теле Бакуго. И, судя по тусклому взгляду, он тоже не шибко был рад нахождению в таком теле.       — Какого хера?! — Бакуго подскочил на месте, а затем подскочил к самозванцу, хватая его за грудки: — Ты вообще кто?!       Сначала «Кацуки» опустил удивлённо-заспанный взгляд на кулаки, в которых была зажата ткань его пиджака, потом на разъярённое лицо «Тодороки», потом снова на кулаки…       — Знаешь, у меня тот же вопрос, — слишком спокойный голос «Бакуго» вызвал ещё большее недоумение, однако долго это не продлилось — в класс вошёл учитель и разогнал всех по местам. В целом, на ситуацию в классе он никак не отреагировал, разве что удивлённо хмыкнул, увидев, что Бакуго и Тодороки поменялись местами.

***

      Весь урок Бакуго ловил на себе заинтересованные взгляды одноклассников и какой-то странно-сочувствующий учителя. Впрочем, Тодороки, который сейчас находился тоже не в своём теле, тоже не был обделён вниманием и сочувствием.       Ох, как же Кацуки бесился! Хотелось подорвать всё к херам! Но и тут возникала проблема — как контролировать квирки Тодороки, он не знал, а потому ограничивался злобным зырканьем по сторонам, от которого все заинтересованные вздрагивали и тут же отворачивались, мол, они тут ни при чём. Кажется, злость Тодороки была ещё более угрожающей, чем злость самого Бакуго, ну или все успешно поняли, что эти двое с какой-то бухты-барахты поменялись телами, и решили, что Бакуго с такими причудами, да ещё и неконтролируемыми, представляет опасность для их жизней или хотя бы здоровья.       Но когда краем глаза Бакуго заметил, что Деку уронил ручку, и… и грёбаный Тодороки использовал его — Кацуки — тело, чтобы её поднять и с блядской милой улыбкой вернуть… Сука, этого вытерпеть уже было нельзя, а потому Бакуго вскочил и под крик учителя: «Тодороки? Что с тобой? Вернись на место!» — вылетел из класса, кинув крайне многозначительный взгляд в сторону Шото, а потом отвернувшись от отвращения. Нет, Кацуки не мог выглядеть так! Смотреть с такой удивлённой и совершенно неестественной для него добротой, с этой безучастностью и даже, может, каким-то понимающим равнодушием. Нет, более мерзкого зрелища Бакуго ещё в жизни не видел!       Пусть ему запишут прогулы — плевать, он сейчас официально не Кацуки Бакуго, сейчас он Тодороки Шото, отчего становилось всё хуже и хуже. Нет, сейчас важным было даже не это, нужно было найти учителя Айзаву, вдруг он что-то знает про их внезапный обмен телами, вдруг такое уже бывало, вдруг… Кхм, да поводов много не надо было искать — надо было найти способ вернуться в своё тело, а каким образом — плевать. А если это проделки каких-то там злодеев? Коварный план, нацеленный на то, чтобы посеять хаос в мыслях двух сильнейших учеников… Или, может, чья-то злая шутка? Ох, тогда шутник доживает свои последние дни, Бакуго позаботится, чтобы его жизнь стала адом наяву.       Как назло во всём коридоре не нашлось ни одного учителя… зато громадиной на Бакуго надвигался не кто иной, как Старатель, притом шёл он целенаправленно в сторону Кацуки, предварительно изменив траекторию движения. И от одного взгляда на героя-номер-два хватило, чтобы Бакуго забыл, что на самом деле он сейчас, по идее, его сын. «Блядь, этого ещё не хватало…» — мысленно пробурчал Кацуки, понимая, что сейчас ему будут промывать мозги либо за прогул, либо за какую-нибудь ещё херню — какие там тёрки у Шото с его батей?       — Шото, — грубо и как-то слишком громко начал Старатель, глядя на сына сверху вниз. — Почему ты сейчас не на уроке?       И будь на месте Бакуго кто-то другой, кто знал бы Шото лучше, кто понимал бы, как нужно вести себя, а если бы и не знал, то просто нашёл бы способ отмазаться… но нет, сейчас это был именно Кацуки, именно тот, кто свалил из класса посреди урока.       — …как ты станешь номером один, если постоянно сбегаешь от… — но старатель был нагло перебит раздражённым возгласом «своего сына».       — Никому я ничего не должен! — теперь Кацуки удалось добиться от голосовых связок Тодороки того, чего хотелось. — Я знаю получше тебя, что мне нужно. И твоя помощь мне совершенно для этого не требуется!       То ли он говорил слишком грубо, то ли в их семье не было принято обращаться к родителям на ты, но Старатель впал в ступор, а затем его брови медленно поползли вверх… чёрт, удивлённое выражение лица настолько изуродовало этого человека.       — Шото, ты снова ноешь по этому поводу? Когда же ты уже примешь себя… — он прищурился и кашлянул. — Ты забываешься, сначала перечишь мне, постоянно творишь невесть что. Мало того, что ты не понимаешь, что без огня тебе ничего не добиться, так ты ещё и обыкновенные лекции теперь прогуливаешь, что это за акция протеста?!       — Хочу и прогуливаю, нет? — дрожь пробрала всё тело Кацуки, — моя успеваемость на высоте, исключение мне не грозит, и вообще, вдруг я иду в медпункт, ты об этом не подумал? — и словесный поток Бакуго зашёл ещё дальше.       И как Шото терпит этот тяжёлый взгляд, которым на него смотрит этот человек? Бакуго бесила одна мысль, что кто-то может смотреть с таким выжидающим презрением, с таким давящим осуждением… Ох, внутри сразу скручивалась тугая спираль злости, а тело начинало болезненно покалывать:       — …хватит на меня, чёрт побери, давить! Я и сам прекрасно знаю, что должен делать и какие средства для этого использовать, тебе понятно?! Ты мне не нужен!       Предохранитель был сорван, левую сторону обожгло огнём, а одежда начала неприятно тлеть. Бакуго уже был готов кинуться со злости вперёд к Старателю, чтобы ударить его. И он действительно сделал бы это, вопреки разнице в силах, вопреки тому, что Шото тоже по каким-то причинам лежал в лазарете и мог ещё не до конца восстановиться, тому, что квирк спалил практически всю его одежду, а вся левая сторона начинала дико болеть.       Однако в одно мгновение пламя погасло, оставляя за собой лишь раскрасневшуюся и саднящую кожу.       — Тодороки! За мной, — хрипло и раздражённо проговорил учитель Айзава и жестом позвал парня за собой, что-то пробурчав под нос. — Прошу прощения, я позже вам всё объясню…       Отец Шото остался в гневном недоумении стоять перед почерневшим пятном гари на полу, не двигаясь с места. Вряд ли он услышал что-то новое от своего сына, но Бакуго стало как-то гадко на душе — не каждый день он видит одного из сильнейших героев в таком состоянии.

***

      — Вас-то я и искал, — зайдя следом за наставником в учительскую, которая на данный момент пустовала, начал Кацуки. — Чё происходит?!       — Это я у тебя хотел спросить, ты какого чёрта устроил? На уроке, перед отцом, — усталый Айзава был в ярости. — Тодороки, что случилось?!       — Случилось то, что я нихрена не Тодороки! — истерично усмехнулся Бакуго.       — И кто же ты? — тоном доброго дяди-психиатра, к которому пришёл очередной клиент с нарушением психики. Таким нарочито понимающим. Только вот нихрена к доверию не располагающим. Будь Кацуки в иной ситуации, то ни за что бы не стал отвечать.       — Бакуго, — выдал и искривил губы в непонятной усмешке. — Проснулся в этом дерьмовом теле, будто так и надо! — сквозь скепсис и злость прорывалась какая-то неестественная паника, которая до этого была тщательно скрываема.       — Ну что же… с днём рождения, Бакуго, — Айзава опустился на диван, жестом указывая Кацуки сесть напротив, а потом достал телефон и что-то кому-то написал. — Сейчас Тодороки… он же в твоём теле в данный момент, верно?.. — дождавшись утвердительного кивка, он продолжил. — И мы решим, что делать с вами… Кстати, загляни в медпункт, что ли. Или всё нормально?       Бакуго только отмахнулся, морщась от ноющего жжения. Ничего, и хуже бывало, само пройдёт.       Шото пришёл уже через пару минут, запыхавшийся и какой-то слишком помятый, всклоченный, но не то чтобы злой — разве что в глазах черти плясали. Ладони покраснели — его квирк, видимо, тоже из-под контроля вышел. Интересно, у него из-за нервов, или тоже кто-то выбесил? Зная, какой сегодня должен быть день, Бакуго мог ему только посочувствовать.       — Ну вот, вы здесь… — озадаченно резюмировал Айзава. — От уроков, видимо, вас обоих придётся отстранить. Да, отстранить, — он протёр глаза, — вы не можете себя контролировать, а здесь люди, они видят в вас совсем не вас, это стресс, прочее… да, — новая пауза, вздох, — а ещё больше пожаров нам не нужно. Бакуго чуть не спалил коридор, а что учинил Тодороки, мне даже думать страшно… — и он окончательно замолчал, стараясь не смотреть в сторону парней, едва шевеля губами и явно думая о чём-то, что не стоило озвучивать.       — То есть вы нас отправляете сидеть на жопе ровно, не объясняя ничего?! Да какого хрена?! — Бакуго вскочил, ощущая знакомое покалывание и жжение в левой стороне, но Айзава, чертыхнувшись под нос, снова на него посмотрел и уже взгляда не отводил, стараясь не моргать.       — Будто бы я знаю, что с вами случилось. Не переживайте, завтра вам всё расскажут… да, точно, завтра, а пока идите, успокойтесь и просто выживите за оставшееся время, — он прикрыл глаза, но Кацуки больше не загорелся, а потому взгляд можно было опустить. — Бакуго, накинь что-нибудь, у тебя от одежды ничего не осталось… — слова давались ему как-то тяжело, будто он был чем-то очень озадачен. — С вас за всё будет спрошено. Но завтра. Сейчас идите, вы свободны.

***

      В конечном итоге Бакуго переоделся в спортивный костюм, обнаруженный в рюкзаке Тодороки, а затем они, причем вдвоём, отправились в общежитие. Места соприкосновений тела с одеждой неприятно жгло, но терпеть было можно… Он пришел к выводу, что нужно узнать у Шото, что делать в таких ситуациях, но заговорили они только в общей комнате.       — Блядь, как ты вообще его выносишь?! — Кацуки задумчиво опустился на пустующий диван в общей комнате, поморщившись от боли во всей левой половине тела. В итоге на спинку он решил не облокачиваться.       — Кого? — Тодороки нервно потёр ладони и тоже поморщился. С непривычки-то…       — Да отца своего, — Бакуго передёрнуло от воспоминаний. — Я даже не понял, что за херня произошла! Давит пиздец как…       — Ты… — Шото округлил глаза. Кацуки обнаружил в нём, точнее в себе, ещё одного человека, которому удивление совершенно не идёт.       — Да не ссы, ничего я ему не сказал, но подгорел, — он усмехнулся с каламбура, — знатно. Как ты вообще его терпишь?       — Не терплю я его, — Тодороки набрал воздуха в лёгкие. — Ты даже не пытался вести себя нормально? — он поднялся с дивана и прошёл по комнате.       — Будто бы ты пытался, — фыркнул Кацуки, тоже вставая. — Чего подорвал, а, признавайся!       Сначала Шото удивлённо прищурился, а потом, будто вспомнив что-то, полез рукой в карман, доставая оттуда… обугленный телефон Бакуго.       — Извини, — и потупил взгляд. — Они тоже давили. И как ты это терпишь?       Абсурдная ситуация. Крайне абсурдная. Для начала желание Кацуки, чтобы кто-то другой хлебнул дерьма его дня рождения — сбылось. Но теперь не было телефона и…       — А кому ты успел ответить? — как-то слишком осторожно поинтересовался Бакуго.       — Вроде бы матери. Да, только ей. Прости, — нет, смущение лицу Бакуго тоже не шло, это тоже было подмечено. Захотелось ударить по нему, стерев нахер.       — Блядь… — протянул Кацуки, — забей, эта старая карга никогда ничего путного не желала и несла херню.       Некоторое время они стояли в молчании, глядя друг на друга.       — Жжёт? — поинтересовался Бакуго, глядя на свои-не-свои руки, которые всё ещё были красноватыми. Иронично, что Тодороки в этот же момент спросил то же самое, указывая на свою-не-свою левую половину.       Кивнули одновременно. Лучше было молчать — слушать свой голос из чужих уст было будто какой-то извращённой пыткой.       — Прими холодный душ, — Шото задумался. — И, пожалуй, нанеси на кожу одну мазь, сейчас принесу, потом поговорим. Я буду ждать тебя у тебя.       Вопрос «о чём?» был каким-то слишком очевидным, а ответ на него — ещё очевиднее, а потому они оба приняли их как данность.       Бакуго крайне бесило то, что по Тодороки в его обычной-то форме было очень сложно понять, о чём он думает и что чувствует. Постоянное холодное спокойствие било по нервам и бесило, а этому было хоть бы хны. Сначала Кацуки казалось, что причина кроется в двусторонности этого придурка или в чёлке, которая постоянно закрывала его глаза, если он опускал голову или смотрел вниз, но теперь будто пришло чёткое осознание того, что дело было именно в выражении лица, даже не в чертах. Кацуки всегда считал, что его мысли можно прочесть, даже если он не будет говорить, но сейчас, видя, как в его теле находится кто-то другой, он понимал, что дело совсем не в этом. Это бесило. Можно ли считать, что это «лучше»? Если кто-то признает, что такой Бакуго лучше прежнего, а так, он был уверен, решит большинство, то всем, кто это сделает — не жить. Шото просто не справлялся с этой ролью! Вот о чём он думал, добро и понимающе улыбаясь, протягивая склянку с мазью? О чём?       Бакуго не знал, а потому просто выхватил её, бросил кривое «спасибо» и скрылся за дверью ванной. Тело горело слишком сильно, но то, что он увидел в зеркале, когда решил всё же обмазаться этой хренью…       Нет, он знал, что Тодороки считается первым красавчиком класса не зря, что у него и тело прекрасно, и лицо совсем не испорчено шрамом, что волосы мягкие, и вообще он весь из себя такой милашка загадочный — как его характеризовали девки, считающие, что их не слышно. Только вот Бакуго не был готов видеть это тело так близко. Этот красиво очерченный пресс, эти рельефные мышцы, эту кожу… и, если бы не необходимость, он бы не дотрагивался, он бы не рассматривал.       Дотрагиваться до чужого тела, но чувствовать это прикосновением к себе — что может быть страннее? А осознавать, что обожжённая сторона была слишком чувствительна к холодноватому покалыванию мази? А понимать, что дотрагиваться до этого тела приятно для начала Бакуго, а для конца — его собственному телу? Что может быть страннее и ужаснее?       Растяжка у Тодороки была буквально идеальной — можно было одной рукой всю спину измазать, пусть это и не требовалось.       Вот пальцы скользят по сеточке шрамов, вот по россыпи родинок… сколько деталей у этого тела, что Бакуго просто терялся. Он своё-то не рассматривал, но сейчас буквально дорвался, изучая новые ощущения.       Потом ему в голову взбрело поискать чувствительные точки, вдруг когда-нибудь пригодятся — так он себя оправдывал, чтобы не начать ненавидеть.       Оказалось, что у Тодороки чувствительна шея и низ живота — последнее проверять было настолько постыдно, что Кацуки покраснел, что тут же отразилось в стекле зеркала, что отражало его в полный рост. Трогать себя, но как бы другого человека, притом человека своего пола, притом получать от этого странное удовольствие?! Нет, если бы кто-то сказал Бакуго, что он будет этим заниматься, то он бы тут же набил морду этому «шутнику», но сейчас он действительно это всё делал, ощущая, что ему это очень сильно нравится.       Помутнение рассудка развеялось после осознания, что его, чёрт побери, это «изучение» начало возбуждать. Нет, это уже ни в какие ворота. Если онанизм не являлся проявлением влечения к своему полу, то онанизм, находясь в не своём теле — явно являлся! Нет, на это Кацуки не подписывался, а потому ему пришлось снова забраться под душ, сбивая с себя всё это, благо мазь успешно впиталась, а тело не болело больше.

***

      Кацуки сидел в своей комнате. Оба Кацуки сидели в комнате Кацуки. Только один из них выглядел как Тодороки, а другой был Тодороки. Они сидели, смотрели друг на друга и молчали. Пока тот, кто был Тодороки, не заговорил:       — Это бред, но я, кажется, знаю, что произошло, — он опустил взгляд в пол. — Только тебе это покажется абсурдом… и да, не злись, мне самому тошно это осознавать.       — Валяй, — Бакуго откинулся к стене, упираясь в неё затылком и рассматривая самого себя из-под опущенных ресниц.       — Есть теория, что если два человека, м… — Шото запнулся, — родились в один год, то когда они достигают шестнадцатилетия — меняются телами. Тебе же сегодня исполнилось шестнадцать, верно? — он прищурился, а добившись кивка от Кацуки, продолжил. — А мне в январе исполнилось. Вот. Теории не очень-то много лет - максимум наше старшее поколение на себе ощутило всё это. Да и оттуда не все...       — И с чем это связано? — Бакуго не мог отвести взгляда от собственного лица. Самооценка постепенно ползла вверх — красотой его не обделили.       — Тебе знакомо слово… — Тодороки прикусил губу и весь напрягся, — соулмейты? Научного объяснения, к сожалению, не существует.       — Нет, но, э-э-э, можно догадаться. Души, связь, э-э-э, связанные душ, родственные души? — Кацуки потянулся, а потом его будто током шибануло. — Ты чего, блядь, считаешь, что мы из-за этой херни?!       Шото не ответил, сгорбившись и спрятав глаза. Нет, теперь тело Бакуго находилось в такой унизительной позе, самому Бакуго стало на это тошно смотреть.        — Да бред это, я уж подумал, что что-то серьёзное, — Кацуки потряс головой. Нет, нельзя сейчас беситься, надо успокоиться и забить — придурок Тодороки просто неудачно шутит, никаких «родственных душ» у них и быть не может.       — Если я завтра обо всём забуду — значит… значит, не бред, — он поднял на Бакуго его же оранжевые глаза.       — Да насрать, — Кацуки поморщился, но взгляда отвести не смог.       Шото только и смог, что усмехнуться. Казалось, что усмешка вышла какой-то грустной. Хотя у него и вид в целом весёлым не был.       — А если не бред, то что будешь делать? — и прищурился, подавшись вперёд.       — Сначала убью тебя, — фанатично ухмыльнулся Бакуго. — Хотя… бля, как эта хрень работает?       — Я толком не знаю — это всего лишь теория, мне о ней рассказывала мама, — Шото прикрыл глаза, — после достижения шестнадцатилетия младшим из пары, они меняются телами, потом «старший» это забывает, а младшему нужно будет напомнить ему обо всём. Иначе обоим будет плохо. Правда как «плохо», я понятия не имею, — Тодороки снова потупил взгляд. — Что-то вроде нестерпимой душевной боли, а может физической. Кто-то с ума сходил…       — А что если напомнить, но…       — Но не быть вместе? Я знал, что ты это спросишь, — кривая усмешка. Нет, с ним что-то было явно не так. — Тоже что-то вроде «душевной боли». Наверное. Я точно не знаю, что это может значить.       — Пиздец, — ёмкое слово, полное осознание всего грядущего дерьма. — И что с этим делать? Я в дурку не собираюсь.       — Ты знаешь ответ, — Тодороки почему-то говорил как-то зажато, а лицо прятал, опустив голову вниз и делая вид, что рассматривает суперинтересный пол комнаты Бакуго.       — Завали хлебало, — прорычал Кацуки, а потом у него будто в голове что-то щёлкнуло. — А ну-ка посмотри на меня.       Ноль реакции.       Он подался вперёд, хватая своё-не-своё тело за плечи и поднимая. Этот ублюдок был весь красный, притом явно не из-за внезапно накатившей простуды.       — Какого хера?!. — выкрикнул Кацуки, держа Шото за плечи.       — Да такого, чёрт тебя побери! — теперь уже Тодороки перехватил руки Бакуго, а потом резко подался вперёд, воспользовавшись замешательством и повалив того на кровать. — Ты зазнавшийся придурок!       — Прекрасно, а ты тогда кто?! Несёшь какую-то херню, выглядишь как хрен пойми что, творишь всякое дерьмо — слезь с меня, блядь! — Бакуго попытался его оттолкнуть, но вышло плохо.       — Будешь рыпаться — подорву, — на Кацуки смотрел он же, но смотрел так, как… как непонятно кто! Радужки уже не были оранжевыми, они отливали красным, на лице искренняя ярость, а щёки покраснели… и почему сердцебиение участилось? Ему страшно перед собственной причудой? Почему-то то, что Шото тоже не умеет ею управлять, выпало из его головы.       — Чего тебе от меня надо, блядь? — голос снова звучал как-то неестественно жалко. Дело было, конечно, в тембре, но всё равно за один этот звук хотелось вырвать себе язык и засунуть его в чью-нибудь задницу, всё равно тело было не его — его тело сейчас нависало над ним, управляемое ебанувшимся двумордым.       — Догадайся, — хриплый шёпот. Блядь. — Если бы я не хотел, чтобы ты подумал над вариантом «быть вместе», я стал бы тебе всё это рассказывать? Поработай своими мозгами в нужное русло, Кацуки, давай, придурок! — Шото кусал губы и как-то сдавленно это всё говорил, будто вымучивал.       — Ты… блядь, да слезь ты уже с меня! — Кацуки сжал зубы, ощущая, как ладони, что придавливают его за плечи к кровати, начинают нагреваться. — Да успокойся ты! — он поморщился от боли. Плечи обожгли микровзрывы. — Ты на меня запал, я понял, успокойся, говна ты кусок!       — Запал? Это — запал? — какая-то фанатично-грустная улыбка тронула губы Тодороки. — Я люблю тебя, Кацуки, — и он наклонился ниже — между их губами оставался едва ли сантиметр. — Ещё с самой первой встречи. У тебя есть всё, чего не хватает во мне — ты хочешь всеми силами стать первым, ты можешь всё, ты делаешь ради этого всё, что можешь, ты… ты фееричен, Кацуки.       Бакуго замер. Нет, он знал, что он самый-самый, что он самый сильный и вообще лучше других в несколько раз, но слышать это от того, кто на соревнованиях дышал ему в спину, да и находился ближе всех остальных — едва ли не обгонял — в такой ситуации… не то чтобы противно — странно.       — Хватит Тодо… Шото. Хватит, — Кацуки поморщился. Так непривычно было называть его по имени, но раз пошла такая пьянка с этими… как их там… соулмейтами?.. — Успокойся, чёрт тебя дери, хватит жечь своё тело, в нём находишься не ты!       Крик не подействовал, точнее подействовал, но не полностью — ладони Тодороки потушил, но вместе с этим ткнулся в губы Бакуго сумбурным подобием поцелуя. И не ответить на этот слишком рискованный и слишком быстрый поцелуй было просто невозможно — Бакуго понимал, что он беззащитен и, если не будет играть по правилам этого ебанутого придурка, жизнь его закончится здесь и сейчас, а подыхать под парнем он не собирался.       — Шото, успокойся, — когда поцелуй был разорван, выдохнул Кацуки, — просто успокойся… вдох, выдох, вдох, да блядь! — последнее было произнесено сразу, как его-не-его губы припали к шее. Чёртов Тодороки тоже знал свои чувствительные точки, знал, что с ними надо делать, чтобы тело тут же правильно отреагировало… — Отъебись! — и он сдавленно замычал, ощущая, что на его шее явно останутся следы — вместо поцелуя его укусили, а затем ещё раз, и ещё… и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не издавать этих странных звуков, которые так и рвались из горла, будто так и было надо. Блядская шея блядского Тодороки была слишком чувствительна, так было нельзя!       — Я могу успокоиться, — наглая ложь, — а ты? — грубые пальцы проскользили по футболке Бакуго, которую он натянул после душа, а затем забрались под неё, очерчивая сперва пресс, после спускаясь к низу… — Что будешь делать ты? — шёпот звучал будто не снаружи — у самого уха, а внутри, в самой голове Кацуки. — Как ты справишься с таким состоянием? Ты будешь трогать чужое тело? Моё тело, ты будешь дотрагиваться до меня, возбуждаясь от этого ещё сильнее?       — Завались, блядь! — Бакуго прикусил губу, не желая признавать, что если этот ублюдок сейчас остановится и не спустит свою руку ниже, туда, где всё уже горело от возбуждения, то он попросту сломает ему челюсть, а потом действительно пойдёт и будет себя ласкать, сбивая напряжение. Ласкать себя, но не себя в то же время. Этот гребанный ублюдок был прав, как бы сильно Кацуки не отрицал это… — Ты…       Усмешка, послужившая ответом. И, блядь, руку никуда не спустили, а повели ею вверх, задевая чувствительную после ожога кожу ногтями и слегка царапая, параллельно с этим стягивая футболку.       — Я тебя, блядь, ненавижу, — прошептал Кацуки, помогая стянуть с себя рубашку. Абсурд этой ситуации граничил с сумасшествием — ему слишком нравилось, что до него дотрагивается он же. Это слишком странно…       — Кацуки, обещай, что завтра заставишь меня обо всём вспомнить, прошу, — снова безумный шёпот, снова поцелуй, который нельзя оставить без ответа, снова влажные и грубые ладони на теле, на чувствительных местах на торсе, на руках…       Очередной укус в шею заставил Кацуки выгнуться и впиться пальцами в спину Шото, сминая его рубашку — и почему он не переоделся, а только снял пиджак? Неважно — а затем и вовсе пытаясь её стянуть. Через голову. Наплевав на пуговицы и прочее.       Нет, это было совершенно неправильно, но сказать что-то вроде «нет, иди нахер» Бакуго уже не мог, уже хотя бы потому, что, если он откроет рот и попытается что-то связное сказать, у него ничего не получится. Всё его тело мелко вздрагивало от уверенных ласк Тодороки, от его поцелуев, укусов, пальцев, что сдавливали оказавшиеся слишком чувствительными соски, а затем царапали рёбра, спускаясь всё ниже — дорвался, придурок, — но всё равно недостаточно! Да, Бакуго было мало. Ему нужно было больше, эти прикосновения заводили до безумия — его-не-его грубые руки были, казалось, идеально предназначены для того, чтобы ими кого-то грубо касаться. Так властно, что Кацуки был готов себя возненавидеть, что ему нравилось всё это испытывать на себе, ему нравилось быть под этим грёбаным ублюдком.       — Какого хрена… — когда Шото надавил на колени Кацуки, заставляя их развести, — какого хрена ты медлишь, кусок ты дерьма!.. — и тут же из него выбили тонкий и слишком громкий стон, сжав в ладони уже налившийся бугорок члена. Через шорты и боксеры всё должно было ощущаться слабее, но это никого не волновало. Он выгнулся, подаваясь к руке, которая с каждым новым движением посылала какие-то странные, но оттого не менее приятные импульсы по всему телу.       Его трогал он. Ничего нового. Но чувствительность у члена Шото была совсем другой, притом сильнее или слабее — определить было невозможно. Всё тело, в котором был Кацуки, сейчас реагировало на каждое неловкое прикосновение.       — А ты хочешь быстрее? — хмыкнул Тодороки, подцепляя руками одежду Бакуго, а потом, будто передумав, подхватывая его под ягодицы и дёргая вверх, заставляя встать на колени, а уже только тогда стягивая его одежду до колен. — Вижу, хочешь.       — Хватит, блядь, т… — что за слово на «т» хотел сказать Кацуки, осталось тайной даже для него самого уже хотя бы потому, что все мысли тут же вылетели из головы.       Его-не-его губы сомкнулись на высвобожденном члене. Кацуки видел, как человек с его лицом отсасывает… и ловил с этого нереальное удовольствие, потому что отсасывали ему. Член Шото не помещался целиком в рот, но всё, что оставалось снаружи, не было обделено вниманием руки. Жесткой и грубой руки, которая сдавливала чувствительный орган, будто пытаясь выдавить из него всё и сразу, пока другая впивалась пальцами в бедра и беззастенчиво лапала его ягодицы, Шото трахал Кацуки его же ртом, заставляя всхлипывать и зажимать губы ладонью, пытаясь не стонать в голос. У Бакуго едва удавалось сдерживать квирки, чтобы не спалить всю свою комнату к чертям.       Шото полизывал головку, затем вбирал член в рот, поднимал глаза прямо к лицу Кацуки, после выпускал и слишком медленно и слишком по-блядски проводил языком от основания до самого конца. Лобок у Шото не был таким кустистым, как у Бакуго… он сам не знал, зачем это отметил. Он даже старался не смотреть вниз, но… но видеть, как налитый член исчезает в его собственном рту, ощущать эту охуительную влажность, понимать, что ещё пара таких движений, и он попросту кончит… смотреть в эти алые возбужденные глаза…       Тодороки тоже понимал, что Кацуки скоро кончит, а потому, чёрт его дери, остановился, оторвавшись и пошло облизнувшись.       — Ты хочешь видеть моё своё лицо во время… — он начал как-то хрипло, но Бакуго тут же вздрогнул, вспыхнул и отвернулся. Нет, он не хотел. Он вообще не хотел. Его же сейчас…       Поступательное движение кольца из пальцев по члену выбило глухой стон, который он не успел сдержать. И он повернулся. Спиной. И сам наклонился. Он сделал это сам. Сам развёл бедра в стороны. Сам прогнулся в спине, ощущая, как воздух холодит промежность… он сделал всё сам. Сам.       Шото осталось лишь достать из кармана тюбик какого-то крема, который, вероятно, был захвачен ещё пока Бакуго был в душе, а затем с каким-то противным хлюпаньем выдавить его на пальцы.       Кацуки никогда бы не подумал, что будет радоваться чьему-то над собой превосходству. Понимая, что у Шото намного больше, он едва не стонал от счастья, что в него не будет засунут именно этот член. Он вообще предпочёл бы, чтобы в него ничего и никто не засовывал, но тело уже совершенно не слушалось.       И мысли тоже слушаться перестали, когда обмазанные согретым кремом пальцы коснулись сжатого колечка ануса, пока что просто размазывая по нему скользкую субстанцию.       — Обезболивающее, — пояснил Тодороки, а затем навалился на Бакуго всем телом, выдыхая тому остаток фразы уже в ухо. — Но тебе будет непривычно. Обещаю, — громкий и влажный поцелуй в шею, — буду нежен.       — Завали еба-ло! — в Кацуки проник первый палец, выбивая из того смесь слова, всхлипа и стона. Блядство.       Уверенные, медлительные и слишком точные движения сперва одного пальца отдавались действительно странным чувством во всём теле. Но страннее было то, что это чувство стало постепенно перерастать во что-то большее, но удовольствием пока не стало. И эти грёбаные поцелуи в шею… ну что за привычка давить на самые уязвимые места, кусать плечи, уши, нет, это выбивало Кацуки из колеи, заставляя подаваться к этому ублюдку, который, скорее всего, мысленно над ним насмехался. Какая тут может быть любовь, если его заставляют получать такое унизительное удовольствие?..       Второй палец вошёл даже как-то слишком легко, а на грудь Бакуго легла свободная рука Тодороки, сжимая мышцу и выбивая тонкий стон. Какой смысл трогать грудь парню? Это же… это же… это же… так приятно? Кацуки уже не понимал и ничего не осознавал, позволяя себе стонать и кусать губы, забывая даже пытаться сдержаться.       Третий палец скользнул внутрь, но тут же выскользнул, потому что, видимо, терпеть Шото больше не мог. Бакуго его понимал — тело жаждало разрядки, а мысли путались… вжикнула ширинка, что-то противно зашуршало — эти звуки едва были услышаны.       — Кацуки, ты используешь квирки, — шепот начавшего входить Тодороки звучал очень странно. — Кацуки… — бедра шлёпнули о бёдра, с губ Кацуки сорвался судорожный вздох. Точно, квирки…       — Я не могу… не могу!.. — на глаза навернулись слёзы, стоило Шото толкнуться внутрь. А затем ещё раз. И ещё… больно действительно не было, зато когда очередное движение члена затронуло простату — тогда-то Кацуки едва ли не сошёл с ума, ощущая, что ему действительно хорошо и что он «не может». Квирки не бушевали слишком сильно, оставаясь просто на коже, даже не обжигая её толком… но вот Тодороки явно приходилось несладко — его наверняка жгло, но он продолжал толкаться внутрь, попадая по этой грёбаной точке, которая разносила по телу приятное тепло.       — Кацуки, — жаркое дыхание с правой стороны — там, где кожа уже явно покрылась инеем, — я люблю тебя, Кацуки… — ещё несколько быстрых толчков, доводящих Бакуго до оргазма и потери всех чувств, но не сознания, ещё несколько покачиваний бёдрами, укус в плечо, который будет долго проходить, и Тодороки сам кончил с хриплым рычанием…       — Я тебя уничтожу. Я завтра тебя, блядь, уничтожу, — Бакуго без сил упал на кровать, понимая, что тело пришло в норму, а всё вокруг не пострадало. — Если ты посмеешь забыть, что сегодня было — уничтожу.       Тодороки вышел из комнаты, когда оделся и привёл себя в порядок. Поцелуй на прощание был каким-то мимолётным, будто его и не было…       Бакуго остался наедине со своими мыслями, со своей гордостью, с которой не было понятно, что делать дальше, со своими мыслями и болезненным ощущением того, что… ему чего-то не хватало. Когда этот ублюдок ушёл, ему сразу же стало чего-то не хватать. Блядство. И ведь этот кусок дерьма завтра и не вспомнит, что же с ним случилось… а если вспомнит — оно будет к лучшему. Никаких, значит, соулмейтов нет. Как же сильно хотелось в это верить… или не хотелось? Сейчас же только утро, а он уже думает про завтра…       Кацуки не заметил, как уснул.