Please be my soul

      Проснулся Кацуки почти ночью — до полуночи оставался едва ли час. Интересно, когда его тело придёт в норму? Ровно в полночь или когда он проснётся? Можно ли вообще было верить этой глупой теории о соулмейтах, которая звучала так абсурдно, но оттого так правдиво? Может, он решил, что можно и поверить, потому что других объяснений не было? А вдруг теория действительно правдива? Тогда почему о ней никому не рассказывают, и она всё ещё является теорией? Может, Айзава потому и замешкался, что удивился, что два парня, к тому же именно этих парня, оказались этими самыми родственными душами? А как это вообще определяется?       Нет, Кацуки никогда бы не подумал, что может быть с этим человеком связан хоть чем-то. Он рассматривал Шото только в роли неплохого соперника, с которым интересно бороться за первенство, которого хочется уничтожить и раздавить, потому что его все признают сильным. Кацуки бесился с пофигизма Тодороки, считая его самого непонятным и каким-то, может, даже бесчувственным. То, как он ходил с вечно отстранённым лицом, едва проявляя какие-то эмоции в битвах, и то, как он даже сражался не в полную силу… это всё выводило Бакуго из себя. На самом деле Кацуки толком не задумывался о личности Тодороки, о его мыслях. А ведь у него явно были свои цели и стремления, кроме «стать номером один без помощи отца и всего, что с ним связано». И за что в таком случае Шото любил Кацуки? Откуда это вообще взялось? То сумбурное признание не давало чёткого представления ни о чём, так какого чёрта в это нужно было верить? Секс — подкрепление? Да нихера, у Бакуго задница ныла, а лежать реально было только на животе — и плевать было, что ему тоже понравилось.       Он совершенно ничего не понимал.       Что делать с этой хренью? Что делать с ужасным чувством собственной жалкости и ничтожности? Его трахнули, а ему понравилось. Пиздец. Ниже падать уже некуда. А, нет, есть куда — он, возможно, был бы не против повторить. Только если с Тодороки. И эти чёртовы мысли никак не хотели выходить из головы.       Нет, своё тело он бы так не стал портить, будь это возможно, так он бы на эти моменты предпочёл бы меняться с Шото телами, потому что эта ноющая боль, напоминающая о том, как была заработана, с каждым новым движением… эта боль тоже была приятной? Перед глазами каждый раз вставало то, что Кацуки успел увидеть своими глазами, пока ему не предложили отвернуться… И один этот вид настолько сильно злил, что хотелось разбить себе лицо! Тому себе, который брал в рот, который, судя по взгляду, наслаждался этим… И плевать, что это был совершенно не он!       И это условие… доказать, что это было. Ему придётся доказывать этому придурку, что они переспали? А засосы, укусы и боль в пояснице не напомнят, нет? Что нужно будет сказать? Может, двумордый напишет какое-то письмецо, мол, так и так. Типа будущему себе…       Да о чём Кацуки вообще думает?! Нет, никому он ничего доказывать, конечно, не будет. И напоминать ничего он тоже не собирался, ещё чего. Заявлять, мол, алло, ты вчера меня трахнул, признался в любви и предложил чуть ли не замуж за себя выйти. И кто в это дерьмо поверит? Вряд ли Тодороки.       Вся эта хрень с соулмейтами — бред сумасшедшего. Такой абсурдной вещи не может существовать, Шото всё выдумал просто чтобы склонить Кацуки к сексу. Захотелось — и склонил, делов-то, он же вроде как умный и всё такое, стратег, видите ли… И вот, настратежил. Блядь.       Кацуки был принуждён к сексу. Совершенно точно. Его почти заставили — уговорили. А то, что ему понравилось — естественная реакция на стимуляцию этой, как её, простаты. Да, именно так и никак иначе. Он так старался себя в этом убедить, что даже почти поверил…

…а в себя пришёл только на пятом этаже, пока стоял, уткнувшись лбом в дверь с табличкой «Тодороки Шото». Блядь.

      Он ударил её лбом снова, будто бы непроизвольно. Ему не хотелось этого чувствовать — что он скажет, если дверь откроется? А ведь за ней уже слышатся шаги, значит, Тодороки идёт к двери, значит, он сейчас её откроет, значит, сейчас они встретятся, значит, он снова посмотрит на Кацуки так.       Поворот замка, ручки, Бакуго едва успел отшатнуться, чтобы не упасть внутрь.       — Ты?.. — удивление читалось в оранжевых глазах. Бакуго никогда не замечал, что у него самого такие красивые глаза. Или они были такими красивыми, ибо сейчас принадлежали не ему?       — Я, — хрипло, как-то даже сдавленно вырвалось у Кацуки. — Я тут… подумал, что лучше бы нам комнатами поменяться, а то ты, если вдруг всё забудешь, будешь в ахуе, проснувшись в моей комнате, верно? И как ты сам до этого не додумался, придурок? — Бакуго сделал шаг в комнату.       — Это всё, что ты хотел сказать? — вкрадчивый вопрос, заставляющий все внутренности закрутиться тугой спиралью.       — Да, вроде бы, — Кацуки передёрнул плечами.       — Кацуки… — Шото порывался что-то ещё сказать, но потом просто мысленно махнул рукой и смирился.       Бакуго поймал себя на мысли, что ещё бы чуть-чуть, и он сам бы выдал какую-нибудь глупую хрень вроде «не уходи» или «если мы проснёмся в одной постели, то ты точно всё вспомнишь», но хлопнувшая за спиной Тодороки дверь будто привела его в чувства. Всё, что могло быть сказано, сказано не было. Жалеть было, в общем-то, не о чем. И зачем в его голове вообще появились такие глупые мысли?       Так будет лучше. Чтобы никто ничего не помнил. Да. Нет никаких проблем, не будет никакого сумасшествия, всё будет хорошо. Они оба парни, они сильнейшие ученики класса, они соперники, они, может, друзья и возможные коллеги в будущем. Не любовники. Не парочка. Не соулмейты. Просто два парня, которые переспали по воле какого-то ебанутого случая. Так считать было проще, но… но?       Этого не должно было случиться.       Бакуго ходил по комнате кругами, понимая, что не уснёт. Внутри всё горело, все силы шли на то, чтобы не дать себе загореться ещё и снаружи. Он же просто послал Тодороки, как посылал всех и всегда… или нет? Почему он не наорал, мол, «иди нахуй, отъебись от меня со всем этим дерьмом»? Это поэтому ему так плохо, да? Нет, не плохо — херово.       Левую сторону снова болезненно кольнуло. Гадость. Надо было бы успокоиться, но как тут успокоишься, если точно знаешь, что внизу точно так же ходит и места себе не находит этот придурок двумордый. Как забить на это? Как лечь и уснуть, а утром сделать вид, что ничего не было? Неужели Кацуки уже начал сходить с ума?       Да, точно, он свихнулся, когда сам лёг под этого ублюдка. Когда сам подставился и позволил отыметь своё тело. Нет. Не своё. Своё-не-своё.       Кацуки сам не заметил, как уснул.       Проснулся он уже в своей комнате в своём теле. Возникло болезненное ощущение, будто от него отпилили кусок. Крайне важный. И без него всё казалось каким-то ущербным и незавершённым.       В комнате прогремел взрыв.

***

      В кабинете было привычно шумно. Гомон, гул, переговоры придурков, которые самостоятельно, без чьей-либо помощи не были способны понять какую-то простецкую, по мнению Кацуки, тему… привычно. Выделялось из этого лишь пустующее место Тодороки, который обычно приходил раньше всех. Хотя, Бакуго сегодня тоже опоздал, какой тут смысл переживать? Стоп. Переживать?       — Каччан? — в поле зрения Кацуки, который уже расположился на своём месте, закинув по-хозяйски ноги на парту, появился Деку. И выглядел он явно не лучше, чем вчера — всё так же потерянно и заинтересованно. Странно, что никто не донимал Тодороки и Бакуго с расспросами — все просто молча изумлялись. — Ты теперь в порядке?       — Я всегда был в порядке, чёртов ты задрот, — Кацуки дёрнул губами, хмыкая.       — Но… вчера… — Мидория мялся, — в любом случае, я рад, что ты в порядке!       — Наверни дерьма и отвали от меня, — ладони снова стали привычно нагреваться. О это сладкое чувство полной власти над собой, никаких непредвиденных ситуаций, вроде вчерашнего… Чёрт, а ведь вчера он говорил со Старателем. И грубил ему. А что, если Шото за это достанется? Блядь, почему Кацуки стал волноваться об этом придурке, ему же должно быть плевать, он весь вечер себя в этом убеждал!       И где этого ублюдка сейчас носит? Почему его нет на уроке? Скоро же звонок?       Кацуки хотел успокоиться, но спокойствие не приходило. Совсем нет. Взгляд то и дело соскальзывал в сторону двери, Бакуго ждал, что там появится Тодороки и снова на него посмотрит. Посмотрит так, как вчера. Так, как… как Бакуго хотел, чтобы на него смотрели.       Осознание, что ради этого придётся пройти через ещё большее унижение, чем вчера, не приходило. К чему оно?       Звонок. В класс входит Полночь, покачивая бёдрами и обольстительно улыбаясь. Шото нет. Он опоздал. Его просто нет на уроке. Он прогуливает. Если вчера он был, как и Кацуки, освобождён от занятий, то сейчас — нет. Сейчас ему это запишут и с него явно что-то затем снимется… Блядь, да почему Бакуго волновался по этому поводу? Почему он вообще думал об этом? Как же всё заебало. Хотелось пойти куда-нибудь и подорвать что-то огромное, чтобы оно разлетелось на множество частей, чтобы руки горели от взрывов, а всё тело было напряжено до предела. Ему было необходимо успокоиться — ладони потели, на кончиках пальцев играли взрывы. Блядь.       — Так-с, ребятки, — учительница подмигнула. Это произвело неизгладимое впечатление на большую половину представителей мужского пола, находящихся в классе, но не на Бакуго. Он даже толком не смотрел на неё, всё ещё разглядывая дверной проём. — Сегодня у нас будет достаточно интересная лекция, которая толком не затрагивает вашего геройского будущего, но касается вас в целом! Вы должны быть ко всему готовы, верно?       Она что-то лепетала, ей кто-то что-то отвечал…       — Кто-то уже достиг шестнадцатилетия? — некоторые подняли руки. Бакуго в том числе, даже не задумываясь о сути вопроса… кто-то ещё сказал, что Тодороки ещё в январе исполнилось шестнадцать. Кацуки как током прошибло от того, что было сказано дальше: — Всё, что я вам расскажу — научно неподтверждённые данные, носящие в мире название «теории», хотя на самом деле это вполне непреложная истина!       «Заткнись. Заткнись, тупая ты сука, заткнись!» — хотелось выкрикнуть Бакуго, но всё, что он сделал, это сжал зубы и принялся молча проглатывать всё это дерьмо, что ему собрались заливать в уши. Нет. Это ложь. Её подкупил ублюдок Тодороки… а зачем ему это? Почему Кацуки так загоняется? Блядь.       — Если пара человек предназначены друг для друга, то в день, когда младший из них достигает шестнадцати лет, — «они меняются телами», — и помнит об этом только, — «тот, кто младше», — а потом они… — она запнулась, переводя взгляд на дверной проём, где застыл Шото. Бакуго и забыл, что он следил за дверью, забыл… он даже, кажется, зажмурился. Хорошо хоть не заткнул уши руками. — Тодороки, проходи.       — Извините за опозда-       — На пару слов, — Кацуки в мгновение ока оказался прямо перед этим двумордым ублюдком, который уже сделал пару шагов внутрь класса.       — Бакуго, вернись на место!..       Но учителя он не слушал, утягивая Тодороки за собой в коридор, а затем вверх по лестнице на крышу. Эта сволочь двусторонняя смотрела на него не так. Этот ублюдок посмел всё забыть.       — Я тебя ненавижу, — Бакуго откинул от себя Шото, едва дверь за их спинами захлопнулась. Никто не пошёл их возвращать. Полночь, судя по её сочувствующему взгляду, всё и без слов поняла. А может, её уже и предупредили… срать, если честно. — Ты, блядский ублюдок, прощайся со своей грёбаной жизнью.       — Бакуго? — сухое «Бакуго» вместо вчерашнего «Кацуки»? Блядь. На ладонях загорелись и тут же потухли взрывы.       — Я не ебу, как тебе, дерьма ты кусок, что-то напоминать и доказывать. Где ты был всё это грёбаное утро?! — Кацуки схватил Шото за воротник пиджака и попытался поднять над полом, но не учёл, что он пониже будет, пусть и не очень намного.       — У отца, — слишком спокойно и как-то непонятно ответил он. — А тебе зачем это знать?       — О чём вы говорили? — не унимался Бакуго, совершенно не понимая, что он делает. Это — то безумие, о котором говорится в «теории»?       — Тебе какое дело?! — Шото дёрнулся, вырывая пиджак из кулаков Кацуки, а затем педантично его отряхивая.       — Да самое прямое, блядь! — рыкнул тот в ответ, ощущая, что он сейчас подорвёт этого придурка. За что — не знал. — Я с ним вчера от твоего лица зря пиздел, что ли?!       — Чего? — если бы за цветной чёлкой Тодороки было видно его брови, то Бакуго бы увидел, как они медленно поползли вверх. Однако всё, что открывалось его взору — удивлённые глаза. — О чём ты, Бакуго, ты чт—       — Да, блядь, я твой ебучий соулмейт, ты доволен, да? Ты этого хотел? Чтобы я это признал? — губы предательски задрожали. Захотелось вмазать по этому лицу, чтобы стереть это уёбищное выражение лица. Сука, не смотри так. Смотри не так. Смотри как вчера. Ебучий Тодороки, ты вчера признавался в любви, так какого хрена сейчас вид делаешь, что ни при чём?!       — Ба… Кацуки, — всё то же удивление. — Мне ведь можно тебя так называть? — холодная ладонь дотронулась до щеки Бакуго, тот отшатнулся, но когда Шото уже был готов отдёрнуть руку, тут же прижал её на место.       — Вчера ты не спрашивал, — бурчание, которое непонятно как интерпретировать. — Так что там Старатель?       — Сказал, что заходил в Академию, чтобы о чём-то поговорить со Всесильным… и если я не помню вчерашнего разговора, то у меня крайне смелый… партнёр, — и Шото потупил взгляд, но руку не убрал, огладив кожу большим пальцем, посылая по ней будто бы электрический разряд, который тут же вызвал у Кацуки мурашки.       — Надо же, — хмыкнул Бакуго в ответ. Сдавленно. Напряжённо. — Мне моя старуха написала, что по сдержанности тот, кто мне достался, далеко от меня не ушёл, — Кацуки успел найти старый телефон, в который сунул симку ещё утром, тут же стерев все сообщения о поздравлениях с днём рождения. Тодороки, оказывается, прочитал самые дерьмовые.       — Да? Я же… — Шото поперхнулся и выжидающе уставился на Кацуки. Эти разные глаза… один серый, другой бирюзовый… нет, они в разы красивее, чем те, что смотрели на него вчера с его-не-его лица. Бакуго снова видел этот взгляд. Ощущал его, понимая, что сердце начинает биться в несколько раз быстрее. Этот ублюдок должен будет нести такую блядскую ответственность за то, что с ним сотворил, что Кацуки ему даже начинал сочувствовать… — Я же не делал ничего странного?       — Ты себя в зеркало видел? «Ничего странного он не делал», пф! — Бакуго рассмеялся, а потом ни с того ни с сего сделал шаг вперёд, сгребая ничего не понимающего Шото в охапку. — Вот тут, к примеру, совсем ни на что не намекающая отметина… — и он нашёл пальцами под воротником полукруг от своих-не-своих зубов. Тот самый, последний. Тодороки вскрикнул, а потом выпутался из объятий Бакуго, придерживая того за плечи.       — Я помню, что это за отметина, — взгляд глаза в глаза. Резкая сухость и ком в горле. Истеричный смешок Кацуки. — И, кажется…       — Заебись. И нахера я тогда распинался? — попытка осклабиться, но… неудачная, в общем, попытка. Губы никак не хотели складываться в ехидное выражение. Сердце колотилось слишком, блядь, быстро, зато его начинает постепенно отпускать. От чего отпускать — не ясно.       — Кацуки, ты будешь моим моей душой? — Шото сделал шаг вперёд, притягивая к себе Бакуго и вглядываясь в его глаза.       — Ты придурок или… да, — Кацуки ощутил, как горят его щёки. Почти так же сильно горело его тело вчера после срыва тормозов.       — «Да»? — Тодороки расплылся в улыбке.       — Я не собираюсь повторять, грёбаный ты при… — договорить ему уже не удалось. Заткнуть поцелуем — классика, но такая… странная? В этом теле он делал это впервые. И губы Шото ощущались совсем не так, как его собственные губы, совсем иначе. Более приятно, что ли? Так неловко и странно, что от одного этого ужасного чувства хотелось стонать. А когда этот двумордый ублюдок зарылся одной рукой в волосы Кацуки, а другой прижал к себе за спину — сдержаться уже не удалось. И казалось, что всё было нормальным… обыкновенным и правильным. Бакуго всеми силами старался отрицать, что его позорно тянуло к этому ублюдку. Будто каким-то сильнодействующим магнитом.       Сколько они так стояли и целовались — понятно не было. Бакуго в конце уже потерял всякое ощущение времени и бдительность, а потому на насмешливо-победный взгляд Шото никак не отреагировал, а ведь мог и по ебалу дать… но нет. Вместо удара он потянулся за новым поцелуем, который не заставил себя долго ждать.       Врут, что сходят с ума, если не быть вместе с соулмейтом. Если с ним быть, мозги плавятся ещё сильнее…

***

      Тем временем в кабинете.       — Я догоню их! — Деку поднял руку, нервно прикусив губу.       — Не стоит, — Полночь загадочно улыбнулась. — Они и так знают всё, что я собираюсь вам рассказать… так вот, — она облизнулась, — однажды вы очнётесь не в своём теле. И если наутро не сможете доказать тому, в чьём теле вы побывали, что вы там побывали, то закончите… плохо, печально, грустно, работать не сможете, жить не захотите, — она улыбнулась. — Потому этим двоим мешать нельзя. Вы ведь понимаете, о чём я?       Они понимали. И тайно завидовали. И сочувствовали. Первое относилось скорее к Бакуго, но второе определённо к Тодороки.       Где-то наверху прогремел очередной взрыв. Так бывало, что от переизбытка чувств причуда выходила из-под контроля.