Пути, что мы выбираем

      Утро звенит в голове похмельем, а память отзывается всеми плохими решениями за прошлые вечер и ночь, начиная от явно лишнего шота текилы до звонка одной из не обремененных загонами на секс бывшей. Брок только радуется, что догадался снять комнату в отеле и после вызвать такси до дома. Просыпаться вместе с тем, кого вряд ли захочется видеть утром — ощущения сильно ниже среднего.       Брок соскребается с кровати, трёт опухшую рожу, морщится. Хочется в душ, отлить и сожрать какое-нибудь хрючево типа Мака. Или это тошнота? Сложно решить до первой чашки кофе.       Закрыв жалюзи поплотнее, он превращает квартиру в склеп тысячелетнего умертвия, плетётся до ванной, не включая свет. Ему так плохо, что даже запах зубной пасты кажется максимально отвратительным, но контрастный душ воскрешает в нём личинку человека разумного.       На мобильном два пропущенных от Роджерса, одна смска от банка о списании ежемесячного платежа, чеки из бара и отеля. Ему страшно открывать галерею, потому что там не только компромат, но и свидетельство его позора в караоке-баре. Скорее всего, они попёрлись туда после закрытия первого, ощутив нехватку приключений в «нижних девяносто». Это была идея в сопли наклюканной Мэй, которая вертикально не стояла даже возле стены и успела два раза «по дружбе» засосать Старк.       Брок остановился на середине движения. Бутерброд с яичницей шмякнулся на стол, желтком вниз.       — Долбаё-о-об…       Хотелось дать себе в морду. Раза два-три. Чтобы то, что заменяло ему вчера мозг, получило кармические пиздюли задним числом и не смело подталкивать его творить ересь. Но к сожалению, это так не работало, и сейчас ему приходится иметь дело с фактами. Он наебнул для смелости, которую спьяну перепутал с эгоизмом, и поцеловал Старк. Мямлил ей что-то про то, какая она охуенная, кобель сраный. Думал там, философствовал об этике и своей большой любви. Хуй ему большой гены дали, а не мозг, вот что он сейчас думал. И Малую в неловкое положение поставил, и сам…       — Ёбаный в рот… — застонал он вслух, с силой потерев трещащие виски и затылок.       Щедро бахнув в кофе три ложки сахара, чтоб сразу до диабета, Рамлоу собрал хлебом желток и не глядя запихал в рот половину. Стало вкусно, желудок унялся, но это глобально ничего не решало. Надо было собрать жопу в кучу, купить что-то, чем не больно прилетит по роже, и съездить к Старк, чтобы как-то этот пиздец аргументировать. Желательно так, чтобы осадочка не осталось ни у него, ни у неё, что уже на грани фантастики. Но все равно надо.       Поэтому через час он стоял в кондитерской и выбирал между тошнотворно-разноцветными бисквитными пироженками и нейтрально-белым сливочным тортом, но с безе. В итоге взял в KFC всего мясного и побольше, издевательски розовое мороженное с шоколадкой крошкой и покатил к знакомому дому, стараясь верить, что ему хотя бы откроют.       Уже подъехав, Рамлоу заметил, что футболка на нём домашняя, с пикантной дыркой на горловине по шву, на джинсах масляное пятно от пакета, а на лице вся боль еврейского народа из-за вчерашних самоуверенных возлияний. Хаер на голове делал из него грустного бедного панка в депрессии. Красавец, одним словом.       Аккуратная дорожка перед дверью сожрала последние нервные клетки. Стучать пришлось локтем, потому что руки оказались заняты. Пели птички, какой-то кот мразотно орал на соседском подоконнике в доме через дорогу и бандитской рожей рождал в голове невесёлые ассоциации. Брок так увлёкся гляделками с угольно-черным ублюдком, что чуть не пропустил, как открылась дверь.       Эйлин смотрела на него сонными зелёными глазами, невнятного цвета футболка с застиранной надписью «я за ЗОЖ, но у меня гибкий график» едва прикрывала полосатые шорты. На коленке наливался синяк, тапочки в форме шлемов Железного человека отозвались фантомной болью в не раз сломанном носу. У нее была смыта только левая стрелка на глазах, на правой щеке подсыхала зубная паста. А Брок, как настоящий идиот, чувствовал теплую нежность и ничего не мог с этим поделать.       — Утро, — каркнул он. — Я с едой. И пивом.       — Прощён заочно на неделю вперёд, — оживилась Старк, пропуская его в дом и пихая ногой тапки-бургеры. Кардиограмму что ли сделать, чтобы понять что с этим тупым сердцем у него не так.       В доме было уютно. Как-то сразу приходило в голову, что это именно дом, а не место для ночлега. Темная цветовая гамма не била по глазам, кухня по последнему слову техники, ухоженная белая кошечка с яркими голубыми глазами оказалась не только ласковой, но ещё и глубоко беременной, развалившись в солнечном пятне на полу пузом кверху.       Эйлин махнула рукой, пробубнив, что сейчас придет, и пока Брок раскладывал гуманитарную помощь на столе, судорожно пытаясь подобрать слова, она успела вернуться, умывшаяся и причесавшаяся. Все ещё в футболке и шортах, но теперь без тапок, поставила два стакана под колу и цепанула первым делом мороженное. Барные крутящиеся стулья оказались удобнее, чем Рамлоу думал, а от нервов его потянуло на картошечку.       Молчали. Солнечные зайчики отливали молочным шоколадом в длинных распущенных волосах, высвечивали веснушки на плече, россыпь родинок на руках и шее. Эйлин выглядела теплой, словно плюшевый плед, и особенно домашней, близкой. Она спросила, острые ли стрипсы, есть ли сырный соус, сделать ли ему кофе. Разговор завязался сам собой, когда Эйлин полезла посмотреть уведомление на телефоне, дожидаясь капучино. Они ржали, рандомно вспоминая моменты вчерашнего позора, пили пиво, ели бургеры, из которых Старк внимательно выбирала лук, и казалось, что ничего неловкого вчера не произошло. Они так мирно сидели, что Броку малодушно не хотелось поднимать эту тему.       — Есть планы на сегодня? — спросил наконец Рамлоу. Эйлин весело щурится, склоняя голову набок, и тянется забрать свой кофе без сахара.       — Вообще нет. Это свидание? — улыбается она, а Брока продирает горячей волной смешанных чувств до самых пяток.       — Я бы очень хотел, чтобы да, — осторожно и мягко отвечает Рамлоу.       Эйлин смотрит на него, улыбается. Есть в ней что-то хищное, кошачье. Такое, что хочется сказать «да» на любой вопрос. Но все ещё остаётся момент со службой.       Брок объективно не хочет терять ее, как специалиста. Откровенно обидно и вложенных усилий, и того понимания, которое уже образовалось между ней и командой. Она уже своя. И если поступать по-умному, то лучше ей перевестись не то что в другую группу, а в другой филиал ЩИТа. Идеально, конечно, вообще тормознуть все это ещё на подходе, перестрадать, и не дать чувствам развиться во что-то глубокое и необходимое, как воздух. Не дать себе узнать друг друга с изнанки, с тщательно оберегаемого личного. Потому что если вдруг что-то… Будет больно. Сильно. Навылет. Контрольный в голову. Броку так точно.       — Ты переживаешь из-за службы, — проницательно говорит она.       — Да. Мне бы не хотелось терять хорошего специалиста и бойца. Но и обрубать это все я тоже не хочу.       — Я настолько же эгоистична. Давай сойдёмся посередине. Личное в личном, служба на службе. И если станет совсем тяжело, я переведусь. Будет обидно, жалко, едва ли легко, но если так будет лучше, то это… Приемлемо.       Брок фыркает насмешливо, и берет ее наконец за руку.       Они постараются сохранить равновесие, или хотя бы его видимость не в ущерб эффективности или их отношениям.       А дальше… Дальше будет видно.