Сексоголик и мачо

Их работа тесно переплетена с риском, вот только раньше: ни на одном из пожаров, ни в одном из обрушающихся зданий, даже во время чёртового цунами — не было страшно настолько. Хочется думать, что потерять Кристофера тогда было ужасно страшно, но то, что происходит сейчас — еще в тысячу раз страшней. Непрекращающийся шум дождя и четкие команды Кэпа до сих пор стоят в ушах, перекрываемые истеричным стуком сердца. Бак хватает ртом воздух, словно это он под пятиэтажкой из мокрой грязи в темноте и тесноте. Паршивое чувство. Ужасно паршивое. — Эй, — хриплый голос Эдди вытаскивает из депрессивных воспоминаний прошлого часа. — Это я тут должен предаваться флешбекам. Эдди закутан в спасательное термоодеяло из фольги по самые ноздри, но когда он приподнимается на локте на больничной переноске — то услужливо сползает, оголяя его грудь. — Пф, — Бак почему-то отводит взгляд, утыкаясь в развешанное по стене медицинское барахло, покачивающееся в такт с движением скорой. На кой чёрт он вообще полез сюда вместе с Эдди — и так же было понятно, что тот в порядке. Да и Чимни с Хен здесь: правда почему-то оба на переднем сидении, отсюда почти даже не слышен их бубнёж. Точно обсуждают их. Машинальное движение, когда Бак запрыгивал в скорую следом за Эдди, которое теперь выглядит максимально странно. Или это нормально для друзей? Хотя вся команда — друзья Эдди, но сзади в скорой они только вдвоём. Во рту солёно расплывается кровью, когда Бак в очередном неуместном приступе закусывает изнутри щёку. Он зарывается лицом в руки, мечтая сейчас просто сгореть от неловкости и тупости происходящего. Зачем он здесь? О чём им сейчас говорить? Даже через ладони чувствуется прожигающий взгляд Эдди, к которому до сих пор не привыкнуть. Не привыкнуть даже за наглухо задёрнутыми плотными шторами спальни, не то что в скорой за тонкой стенкой от друзей и коллег: практически у всех на виду. Это Эдди там, по ту сторону ладоней, сверкает своим уже не мокрым от ледяной воды прессом, но почему-то именно Бак ощущает себя голым. — Просто задумался. Долгая смена. Собственный голос слишком звонкий — режет по ушам. Бак затаивает дыхание, прислушиваясь к реакции Эдди снаружи. Точно же заржёт или отпустит похабную шуточку, которые у него припасены, судя по всему, только для Бака. И они даже в спальне смущают до чёртиков, не то что здесь, практически у всех на виду. Молчание снаружи затягивается, и только шуршание шин по покрытому лужами гравию заполняет постранство внутри скорой, соперничая только со стуком сердца в ушах. Наверняка, с этой проблемой стоит обратиться к врачу, а то уже порядочно поднадоело слушать его не там, где оно, собственно, должно находиться анатомически. Эдди молчит, а смущение и стыд снова прячутся за вспышкой испуга. Бак вскидывает голову, натыкаясь на усталый взгляд друга. — Ты… — голос всё еще ломается. Ей богу, как у пацана какого-то. — Ты в порядке? Эдди опирается на правую руку позади, вторую протягивая к Баку, и тот машинально хватается за неё обеими своими. Рефлексы, как и когда он запрыгнул в машину, снова действуют вперёд мозгов. Смена действительно была слишком длинная и нервная, и совсем нет сил отдёрнуться назад от горячей ладони. Привычно, прям до тошноты горячей, а не той ледяной, что судорожно сжимала плечо Бака, когда они тащили чудом спасшегося Эдди к машине скорой. — В порядке. Просто у меня тоже была долгая смена, — Эдди улыбается своей этой улыбкой, и Бак снова как школьница растекается по скамейке скорой. Рукам и щекам становится чертовски жарко. И не только им. Самое время, чёрт подери эту болезнь. Бак закидывает ногу на ногу, ёрзая, устраивается относительно адекватно, чтобы его стояк не стал совсем очевидным. Это ужасно тупо, но не самое стрёмное в том, что вообще между ними происходит. Телесная близость Баку давно привычна, но совсем не круто, когда внутри скребёт, сдавливает и скручивает практически непереставая. Точно стоит показаться врачу. — Не переживай, ведь всё закончилось хорошо, — это должны были быть слова Бака, вот только он совсем не уверен, что это он их произнёс. Они сплетаются взглядами и Бак тонет в горячем взгляде Эдди так же, как тот тонул под толстенным слоем земли какой-то час назад. Надо бы что-то ответить, но язык не слушается. Опух, кажется, занял собою весь рот, что неудивительно для болезни. Эдди разворачивается, опуская голые ноги на пол скорой. Термоодеяло уже давно валяется там же, но судя по тому, насколько жарко в машине сейчас, оно ему уже не нужно, чтобы согреться. Эдди сам может обогреть всё вокруг, всех вокруг. И Баку ужасно нужно согреться или, может, сгореть ко всем чертям. — Иди ко мне. Голоса Чимни и Хен почти не слышны через плотную перегородку, да и даже если бы они сидели рядом, Бак бы не смог противиться этому голосу. Под гипнотическим горячим взглядом Эдди, как кролик перед удавом раз за разом он делает что-то странное: действует странно, думает странно. Бак весь стал странным. Он послушно перекидывает одну ногу через бедра Эдди, взбираясь на его колени, и больничная перевозка отзывается скрипом на вес второго тела. — Испугался? Дурацкий вопрос. Ведь все испугались. Это же не странно, что испугался и Бак, хотя последнее время все его чувства кажутся странными. — Я тоже. Эдди тянет к себе, крепко прижимает, и теперь в груди Бака бьются целых два истерящих сердца. Мокрая форменная куртка давно висит на дверце машины, но этого всё равно недостаточно. Бак ведёт плечом, и Эдди моментально реагирует, запуская обе руки под его еще мокрую футболку и стягивает её, бросая куда-то под ноги. Проводит ладонями обратно, слегка царапая рёбра короткими ногтями, и тело Бака уже привычно выгибается, прижимаясь плотнее в желании буквально слиться с его. Соски напрягаются от тесноты между кожей к коже, и Бак закусывает губу, наконец не поддаваясь соблазну отвести взгляд и сбежать. — Испугался, что мы можем вытащить тебя слишком поздно. Эдди жёстко цепляет одной рукою за шею, и приходится отпустить закушенную губу и рассудок, утопая в его губах. Это также горячо и безумно, как и всегда у них, только сейчас еще и немного горько. Хочется вылизать Эдди до основания, впитать его, как будто это в последний раз — ведь он может случиться когда угодно. Не такой «последний раз», которые уже прокручивались в голове Бака, когда он пытался разорвать порочный круг их недоотношений, а действительно последний. Который может наступить, если не удастся вовремя совладать со стихией, если природа или сама Вселенная снова застанут их врасплох. — Пары тонн грязи не хватит, чтобы избавиться от меня. Эдди отшучивается на серьёзные темы, как всегда, но даже его выдержка сегодня заметно дала трещину: в поцелуе слишком много жадности и нетерпения, за шею держит слишком крепко, словно боится, что Бак сбежит, а всё его тело вздрагивает слишком заметно, стоит запустить ему руку под резинку трусов. — Эй, — голос сразу становится на пару тонов ниже. — Думал, что Чимни с Хен за стенкой тебя смутят от продолжения. От осознания того, что этого могло бы больше не случиться — невозможно совладать с собой. Смущение и неловкость давно спрятались где-то в кишках, испугавшись напора остальных чувств. — Плевать, ты же знаешь, что я сексоголик. Это просто болезнь. Стоит немного привстать, и крепкие руки рывком разворачивают, нетерпеливо спуская штаны до колен. — Так давай я вылечу тебя. Всё-таки не удаётся подавить вскрик, когда Эдди жарко кусает за задницу, погружая внутрь сразу два пальца. Растягивает наскорую, но времени ждать уже просто нет. Бак подаётся назад, сам рывком насаживаясь на каменный стояк насколько получается сходу. Внутри приятно пульсирует, и остаётся только давиться собственными стонами когда чужая рука накрывает его собственный член, а вторая осторожно направляет, позволяя телам слиться окончательно. — Не уверен, что у тебя получается, — всхлипывает Бак, цепляясь вывернутыми назад руками за влажные волосы Эдди. Эдди везде, со всех сторон: и это не только горячий член, резко скользящий внутри, разливающий по телу дурную эйфорию; не только горячая рука, ласкающая снаружи; не только зубы, что царапают вдоль позвонков, оставляя там отметины; но и сердце, что жмётся к сердцу Бака через жалкую тонкую преграду из костей и кожи. Тела влажно шлёпают друг о друга, и уже и не вспомнить, что всего какой-то час назад было настолько холодно, что оба они продрогли до костей. Сейчас жарко, как в печи или Аду, они уже не просто греют, сжигают друг друга дотла. — Ну, врач же тоже может заразиться, — хрипит в ухо. Толчки становятся грубее, быстрее, резче, и пресловутые звёзды на изнанке век такое жалкое сравнение для того, как через минуту изламывает, буквально разрывает Бака на части от оргазма, распыляет в атмосферу, затеняя реальность и оставляя в ней только их двоих. Хватка на рёбрах и укус в загривок такие болезненные, но такие сладкие. Как и горячая пульсация внутри. Сейчас, когда они обнажены, кажется, до самой души, кривить ею совсем не хочется. — Знаешь, думаю у меня уже другая болезнь, — Бак пытается привстать, и Эдди аккуратно помогает им расплестись телами, придерживая его за бёдра в вертикальном положении. По ногам горячо стекает его сперма и Бак собирает её рукой, смешивая с собственной на животе. — Ты. Они действительно давным-давно перешагнули пресловутую простую физическую близость, и переплелись так тесно, что развязаться уже не получится. Мир снаружи совсем не шумит, когда признаёшь, что самое важное в нём сейчас прямо здесь, с тобой. И в этом мире только они вдвоём, только медленно успокаивающееся хриплое дыхание, только стук двух сердец, только горячее и дерзкое: — Я тоже тебя люблю, — Диаза. И ничего больше. Чёрт подери этот сексоголизм и его осложнения. Бак переводит взгляд на кабину водителя, где уже, кажется, давным-давно никого нет. — Погоди, мы что, приехали?