Сексоголик и мачо

Всё просто вернулось на круги своя: У Бака снова случилась ремиссия сексоголизма, а Эдди. чёрт его знает, что движет не особо болтливым латиносом, но Баку сейчас вот совершенно не хочется об этом думать. Ремиссии — они такие. Видать, сексоголизм неизлечим: наверняка, Бак бы бросался на каждый столб, если его сейчас оставить одного, вот только Эдди и не оставляет — зажимает утром за тонкой шторкой общей душевой, заставляя задыхаться от нехватки кислорода, когда приходится зажимать рот и нос для того, чтобы не стонать в голос, навлекая коллег в соседних кабинках на соответствующие мысли; зажимает вечером в раздевалке, мимо которой постоянно снуют люди: без максимализма, просто вылизывает его рот до основания и слегка мнёт задницу — до синяков и чуть ли не подтекания от желания. Здравый смысл — хоть Бак с ним всегда и так был не особо дружен, — окончательно отходит на второй план, оставляя во всём теле только ломающее желание, которое оставляет только тогда, когда Эдди укладывает сына и приезжает к Баку, с порога набрасываясь на него. Они использовали уже все возможные горизонтальные и не очень поверхности новой квартиры Бака для этого: занимались сексом прямо у порога, у двери, когда стоны Бака, наверняка, слышали все соседи в округе, на кровати, на диване, на столе, подоконнике, в ванной, на стиральной машинке, даже на чёртовой не до конца остывшей плите, от которой на заднице до сих пор остался чёткий след от лёгкого ожога. У Бака никогда не было мыслей о совместимости — было одинаково охрененно со всеми девушками, с которыми он занимался сексом. С Диазом же всё по-другому: казалось, что это из-за того, что тот просто раскрыл потенциал Бака, расширил границы удовольствия, найдя в его теле новые чувствительные точки, — вот только бежать и подставлять задницу первому встречному — пока что совсем не тянет. Может потому что после их ночных марафонов, когда тот уходит приготовить завтрак сыну перед школой, Бак только и может, что забыться мёртвым сном хотя бы на несколько часов до смены. Скорее всего, утром он сам снова проснётся разбитый и помятый, с ватными ногами и тяжестью во всём теле, решит в очередной раз завязать с этой странной связью, что может повлиять на его любимую работу, но в части в душевой, или в раздевалке, в туалете — за любым углом, его как серый волк снова и снова нагло поджидает Диаз. И Бак, как течная сучка, просто не может отказаться от его горячего члена и больших грубых рук, что оставляют на теле синяки. Ну, в конце концов, сексоголизм — это болезнь. И Бак бы все равно ничего не смог с этим сделать.

*

Может, он действительно просто стал невнимательным со всей этой непонятной одержимостью телом Диаза; или Бог просто наказывает его за грязную и пошлую связь с другим мужиком — иначе как объяснить, что Бак вряд ли еще когда-то сможет вернуться к работе спасателя, которая для него весь мир — вся его жизнь. Ребята из части постоянно наведываются, пока он в больнице — и это совсем не мило и не весело, как ему казалось, когда он вместе со всеми навещал в больнице кого-то другого. Это тяжело и чертовски обидно — смотреть на тех, кто живёт дальше, когда его собственная жизнь застыла мухой в янтаре: да-да, он жив, вот только сможет ли он когда-нибудь снова вернуться к работе спасателя? Сможет — говорит он сам себе. А внутри всё коченеет от того, что он сам себе верит не до конца. Если он не будет спасателем, то кем он будет? Где он допустил ошибку? — …мне пора за Кристофером. Я еще зайду, — ошибка стоит за спиной еще с пол минуты, а потом просто скрывается за тонкой дверью палаты, за которой — целый огромный мир спасений, развлечений и удовольствия. Который Баку, может быть, уже даже и не светит. Когда весь организм так ослаблен, и чёрные мысли непрекращающимся хороводом бродят во всегда пустой голове — легко найти виновного. И Бак уже давно его нашёл, но тот раз за разом продолжает приходить в больницу, а в носу после этих посещений еще надолго остаётся запах его одеколона, и приходится до одурения надрачивать себе, закусывая зубами угол подушки, лишь бы прогнать из головы всё это. Бак в тысячный раз обещает себе, что если он выйдет из этой больницы — то никогда-никогда больше не отступит с пути истинного: и никакой латинский кобель, никакие горячие руки и горячий член, что до сих пор словно фантомно ощущается внутри. — ничто из этого не заставит его свернуть.

*

Помеченного виновного не хватает, ненависти не хватает — когда оказывается, что Бак может действительно не стать пожарным снова, земля словно в очередной раз уходит из-под ног… из-под нормальной ноги и той, что не способна удержать Бака так, чтобы вернуть его жизнь. Бак словно падает в Бездну, тонет и захлёбывается, согласившись окончательно сдаться, но чёртов Диаз и этого ему не даёт. — Ты же присмотришь за Кристофером? Он скучал по тебе: можете погулять, или заказать пиццу и посмотреть фильмы, ну, или что сами захотите. Эдди хлопает по плечу и испаряется из квартиры Бака до того, как тот успевает отреагировать. Ха-ха, Диаз, как смешно, не давать утонуть в бездне, привязав к точно никогда не потонущему буйку в виде чудесного ребёнка-инвалида. Бак бьёт двумя руками по щекам, немного сам возвращаясь в реальность: Кристофер весёлый и клёвый, и он уж точно ни при чем в том, что Бак может никогда больше не вернуть свою жизнь. И уж точно не имеет отношения к тому, что плечо еще долго жадно горит от грубого прикосновения, которых телу не хватает до безумия.

*

Наверняка, где-то там, на Небесах, в голос смеются над мелкими проблемами Бака. Страдаешь, что тебе не вернуться на работу? Не спасти пару десятков жизней, которые ты смог бы спасти? — Смотри, мы можем забрать несколько сотен одним движением. Послав цунами. Вокруг хаос: небо и вода смешались, забившись солью в уши, нос и рот, горечью разлились по пищеводу. Баку снова совсем не кажется, что это реальность. Он так давно тонул в пучине отчаяния, что забыл, как выглядит мир вокруг. А он — жестокий и злой, с глупыми людьми и суровыми условиями, против которых он, как спасатель, должен выступать. Так давно тонул в пучине отчаяния, что забыл, как выглядят те, кто утонул по-настоящему. Вокруг проплывают тела, Бак спасает тех, кого еще можно… Спасает, спасает, спасает — но это не удовлетворяет как раньше. А когда он теряет Кристофера в очередной волне, Бак понимает, что такое, окончательно утонуть в безысходности и отчаянии.

*

Подсохшая одежда собралась белой коркой, трёт чересчур чувствительное тело, когда Бак, наконец-то прислоняется спиной к двери собственного дома и сползает по ней без сил. Это был бесконечный день: даже толком и не вспомнить, что было утром — ведь сейчас только вина раздирает внутренности, не отпуская. Он чуть не потерял Кристофера — юную жизнь, что даже в пучине бездны держалась на плаву, но могла быть утоплена в солёных волнах наступившего океана. Это была его очередная ошибка — не надо было брать парня туда, не надо было отвлекаться, не надо было… да много всего он сделал не так. Может, тогда, пожарной машиной должно было не просто разможжить ногу, а стереть всего Бака с лица земли, раз уж тут он как будто бы явно не вписывается. Он ничтожен, и никогда себя за это не простит. И Диаз — хоть это Баку и совсем неважно — его не простит тоже.

*

Бесконечная холодная темнота прерывается мягким обволакивающим теплом, которое превращается в жар, опаляя всё вокруг, сжигая её как бензин, разливаясь радужными разводьями под веками. — Спасибо, что спас Кристофера… — отдаётся где-то под рёбрами. — Рад, что ты был вместе с ним. По прессу остро проходятся зубами, и Бак окончательно вырывается из объятий Морфея и депрессии, что поглощала его с момента травмы. Он переводит взгляд вниз, вцепляясь рукой в растрёпанные волосы Эдди. — … раз ты теперь снова спасатель, могу я перестать сдерживаться?.. Хотя бы сейчас. В опустевшей голове отдалённо крутится что-то про обещание не сворачивать с пути истинного, но какой может быть истинней того, к которому тянутся не только тело, но и вся душа. У Диаза невозможно горячие руки, и кажется, что они буквально плавят темноту бездны вокруг.