Алёша

      Чёрна дымка, в которую провалился Алёша, оказалась обычным погружением в сон. Ему ничего не снилось, эти часы он пробыл, казалось, в густой пустоте, затянутой мраком, как часто бывает в самые непримечательные и спокойные ночи. И спал бы он в свой выходной ещё долго, если бы на улице громко не завыла собака, отчего юноша медленно вернулся в этот мир. Хмурясь и потирая спросонья переносицу, он по крупинкам пытался вспомнить события вчерашнего вечера. И самое запоминающееся из всех всплыло почти мгновенно — это красный бокал, налитый будто кровью, и то, что юношу заставили выпить его до дна. Затем он помнил, как угасала в нём последние силы, а дальше — ничего. Как будто кто-то ножницами вырезал этот момент и спрятал в самую глубь сознания, чтобы это навсегда осталось тайной для его владельца. Но разве человек так быстро теряет разум от вина, пусть даже от полного бокала? Мгновенно забывает всё и падает как будто в сон? Алёша не чувствовал последствий алкоголя, как будто он вовсе не пил, и это тоже пугало его. Встал бодрым и здоровым, чувствовал себя не хуже, чем в другие дни после пробуждения. Он смотрел на стену впереди себя и поток мыслей не успокаивался в его голове. Разве Николай Петрович станет угощать его вином просто так? Складывая всю картину, Алёше было страшно представить, что происходило в то время, которое исчезло из его памяти. Но он догадывался и понимал, что вчера выпил не просто вино.       Злость кипела, смешивалась со страхом и нежеланием видеть никого, а особенно двух хозяев этого дома, и Алёша закрыл лицо руками, тяжело выдохнул и попытался успокоиться. Нельзя, нельзя было показывать, что вчера с ним что-то ужасное творило вещество, подмешанное в напиток, и он встал, походил по комнате, умерил свой пыл и вздрогнул, когда во дворе в очередной раз взвизгнула собака.       Юноша через секунду уже стоял у своего окна. Там, внизу, он видел Николая Петровича и его собаку, обычную добродушную овчарку по кличке Рик. Последний сжался в уголке и скулил, когда почему-то разозлившийся на него хозяин с криком ударял его палкой и шипел, подобно змее, пылал от злости и не желал оставить в покое несчастную. Алексей отвернулся и зажмурился, затем отошёл, и его тоже захлестнула злость, только на своего дядю, беспощадного и безжалостного труса.       Через несколько минут на дворе всё стало тихо. Он ещё раз посмотрел в окно, чтобы убедиться, что Николай Петрович ушёл в дом. Сам же тихо зашёл на кухню, так же тихо отрезал хороший кусок колбасы, оставшийся после вчерашнего веселья и вышел к собаке, которую уже давно приучил к себе и для которой стал лучиком света в этом мире.       Миска овчарки была, как и всегда, пуста. Вода тоже закончилась, а на дне валялись дохлые мухи и пожелтевшие берёзовые листья.       — Когда же тебя эти сволочи кормить будут по-человечески? — задал риторический вопрос юноша, наблюдая за тем, как собака заглатывает колбасу, почти не жуя. — Их бы сухим кормом кормить раз в день. Сразу похудели бы.       Пёс подлез под руку Алексея, и он ласково потрепал того по жёсткой шерсти, отчего собака, получающая ласку только от этого человека, начала лизать его руки, щёки, колени, желая выразить свою безмерную благодарность.       В дом добродетель вернулся минут через пять, пёс не хотел отпускать его и скулил. Он решил снова закрыться в комнате, обдумывая план на этот день, но голос Николая Петровича громко позвал его на кухню и юноша, вздохнув и сжав зубы, направился к нему.       В глазах последнего бушевала злость и ненависть, и сегодня её скрыть было особенно трудно. Он смотрел прямо на дядю, не отводил взгляда, выпрямился, развернул плечи и молчал.       — Куда делась колбаса? — вопросительно кивнув, спросил дядя и слишком внимательно посмотрел на своего племянника.       — Съел, — простодушно соврал тот и сложил руки на груди.       — Съел всю половину?       — Голодный был. Кормите плохо.       — Ах, кормим плохо? — Прикрикнул мужчина. — Тогда найди себе вторую работу и начни зарабатывать на еду, дармоед!       Николай Петрович, раздражённый и дерганый, вышел.       — Денег дуром, а вам колбасы жалко, жмоты, — прошептал нахмурившийся юноша и тоже вышел.       Вышел не только с кухни, но и из дома, предварительно взяв немного своих денег. Он, ни капли не чувствуя часто мешающей нам лени, сходил в ближайший магазин и на небольшую сумму купил продуктов, чтобы уже через десять минут пыхтеть на кухне. Пыхтел, впрочем, тоже не так долго. За это время дом покинула Катерина Дмитриевна, направляясь по своим делам, а Алексей, остудив приготовленную еду для собаки, накормил и напоил её вдоволь, и только тогда более или менее успокоился.       Уже спокойный, он тихо вошёл в дом и сразу же наткнулся на дядю, который попросил его срочно и неотложно поехать на работу и решить какую-то проблему, возникшую у его коллеги, работающего сегодня.       Расстроенный и снова рассерженный, юноша начал собираться и скоро вышел из калитки. Но он сделал всего несколько шагов, после чего понял, что забыл деньги на проезд и вернулся как и обычно — тихо и незаметно, так же тихо вошёл в дом, шагая так, будто он и вовсе не заходил снова, иначе получил бы выговор за то, что медлит. Скоро он резко остановился, когда услышал, как Николай Петрович разговаривает с кем-то по телефону.       — Да что ты опять меня спрашиваешь про Лёшу? Как был придурком, таким и остался, всё к этой собаке бегает, думает, не вижу. Скорее бы она уже сдохла...       От услышанных слов по телу Алексея пробежали мурашки, и он бесшумно шагнул в комнату. Николай Петрович стоял к нему спиной.       — Да нет, не услышит, он уехал... На работу... Да, работает. Только толку от него мало... Как и от его папашки. Дурак дураком был, всё за меня волновался, ну и пришлось его убрать. Ты что, забыл? Мы ведь с тобой тогда работали. И мать этого придурка тоже не могла долго жить, лезла вечно, мешала... Да нет, не волнуйся, Лёха просто так сидеть у меня на шее не будет. Я его уже начал подсаживать, а за дозу как миленький за любую работку возьмётся, и тебе, и мне работнички сейчас ох как нужны, сам знаешь...       Больше юноша ничего не слышал. Кровь ударила ему в голову, в глазах помутнело, гул, шумящий в ушах, оставил только отдалённые и неясные звуки, сразу же стирающиеся с памяти, и Алёша очнулся только спустя несколько минут на полу. Он смотрел на свои руки и одежду и не верил своим глазам, — с них капала бордовая жидкость, а рядом солнечные лучи плавно скользили по окровавленному серебряному ножу. Посмотрев чуть вперёд, юноша еле сдержался, чтобы не закричать — в большой красной луже лежал Николай Петрович лицом вниз, и на спине его сочилась крупная рана.       Алёша кинулся в ванную комнату и в испуге начал смывать с себя всё и пытаться успокоиться, чтобы иметь возможность грамотно рассуждать и думать.       Первое, что пришло к нему в голову, было выполнено сразу и автоматически. Убрав все улики, Алёша быстро собрал свои вещи и, в последний раз бросив взгляд на тело Николая Петровича, вышел во двор. Свежий воздух помог собраться, и юноша подошёл к собаке, которая как ни в чём не бывало виляла пушистым хвостом.       — Теперь ты свободен, Рик, — прошептал он и снял с пса ошейник с цепью. Больше Алёша не обращал внимания на просьбы Рика погладить его. Он открыл калитку и вышел вместе с ним.       — Беги. Ты теперь принадлежишь только себе. Как и я, — молодой человек ещё раз посмотрел на собаку и быстрым шагом отправился куда-то в сторону, но за ним тут же увязался пёс, как бы юноша ни старался отогнать его.

***

      Шумный междугородный автобус плавно ехал по трассе, была ночь, и почти все пассажиры крепко спали. Лишь одного мучила бессонница — Алёшу, который, прислонившись лбом к стеклу, думал о своём. Рядом с ним, положив тяжёлую голову на колени своего нового хозяина, спала овчарка. Они не знали, что будут делать, когда приедут в незнакомый город. Не знали, каким будет их следующий путь, и это особенно не тревожило пса, который был готов пойти на край света, если туда отправится его человек.       Но Алёша не жалел, что так вышло. Он был рад только двум вещам: его родители отомщены и множество людей, которые даже не подозревали, что стали или станут жертвами Николая Петровича, теперь будут живы.       И эти мысли грели душу юноши, и он улыбался, усыпая и встречая свою новую, совершенно не похожую на ту, жизнь.