Ночная традиция

В последние дни идёт дождь, изредка прекращается на пару часов, но затем возобновляется с новой силой. Это даже хорошо, становится хоть немного легче дышать, заглушается пряный, терпкий запах цветущей твири. Вообще-то наркотическое воздействие должно быть довольно слабым, но на деле она не хуже морфия отрывает от реальности и впору задаться вопросом, зачем он нужен был Сабуровой? Зато его хоть случайно не применишь, он не впитается в подкладку плаща, шейный платок и перчатки, в и под кожу, кажется будто. Но это лучше железистой ржавой плесени в зараженных районах, коркой проросшей на поверхности стен в зараженных кварталах. Дождь, прелая листва и степные травы маскируют запах гнили, смерти и крови, заставляют недоуменно нахмурить брови в первое мгновение и после поморщиться, когда миазмы таки прорываются сквозь дурманящую завесу, от неожиданности смердящие лишь сильнее и острее. Удивительно, что есть те, кто все еще носят на себе другие запахи, пусть и приглушенные, но не эфемерные и ощутимые почти физически. От Данковского пахнет порохом и табачным дымом, хотя модный в столице одеколон почти не чувствуется. И даже после всех усилий твирь намертво въелась в одежду, саквояж, постель. От Бураха пахнет сильнее, намного, но не терпко, а мягче, легче, так, что даже приятно. А ещё металлом, самой Степью с её разнотравьем и глинистой землёй. И от обоих пахнет кровью. Её следы не выведешь с перчаток и обуви. Темно-коричневые, почти черные пятна, как на светлой одежде гаруспика, так и на темной бакалавра. Или это не кровь, а красная от глины почва? А может и не зря Самозванка называет их демонами, Змеем и Потрошителем? Правда химерна. У Даниила холодные руки и глаза, действительно какие-то змеиные, если смотреть внимательно. А ещё пренебрежительный тон и взгляд, снисходительная, лукавая усмешка на губах. Только маска успешного, держащего всё под контролем столичного гения трещит по швам даже при посторонних. В этот образ совсем не вписываются синяки под глазами, бледность и плохая координация от страшного недосыпа. Артемию проще, он пусть и давно уехавший, но свой, сын Исидора, будущий менху. Степняки только его и слушают, для него в этом мире, мире Уклада нет ничего странного, он не сходит с ума из-за провальных попыток объяснить самому себе Хозяек и их дар предвидения, не пытается отделить зерна от плевел, городские легенды от действительности. И не вслушивается, не осматривается в немного по-детски наивной, в скрытой от себя самого надежде встретить прозрачную кошку, ещё одно чудо этого абсурдного города, для разнообразия не столь пугающее, сколь чарующее. Артемию сложнее, на него надеются и уповают, требуют и испытывают. Да только кровь одного аврокса — слишком маленькая цена за исцеление, но заплатить больше нечем. Остаются лишь мертвые каши и твириновые настои, и боязнь, что болезнь мутирует, перестанут действовать порошки и панацеи, не хватит лекарства на всех жителей. И на всех дорогих людей тоже. Скрыться бы, уехать, но не получится, не позволят совесть и упрямство в желании победить. Вот только идеальные финалы рознятся для них троих, хоть и двойники друг друга. Надо выбирать, что лучше, мечта без людей, люди без мечты или единая мечта для всего человечества, но навязанная, несмотря на все разговоры, абсолютно так же построенная на жертве. А каждый хоть и уверен будто, но мысли где-то на грани проскальзывают, а может по-другому будет лучше? Но времени на развитие их нет, слишком много дел других, слишком многое уже сделано, чтобы не жалко было отказываться от своего пути. После дня домой, в безопасность, к постели, рухнуть на нее скорее, не сняв одежды, вымарав покрывало. Они всегда знают, к кому из них надо идти вечером. Бураха ведут линии, направляющие в нужную сторону, завлекающие и призывно шепчущие, поющие. Данковский доверяется интуиции, просто позволяет ногам нести его куда угодно, но всегда туда, куда надо. И Омут, и Машину сложно назвать приятным местом. В Омуте удобные кровати, обстановка жилого дома, но без Евы, даже с усилиями Айян, находиться там тягостно, неуютно, особенно на первом этаже. Машина же лаборатория, место для работы, никак не приспособленное для комфортной жизни, всё по-спартански просто и строго, не менее неприятно, просто по-иному. Сегодня Гаруспика тянет в Створки, и пусть идти через весь город, пусть до своего пристанища ближе намного, пусть идти надо под дождем, по-осеннему холодным, до костей пробирающим. Пусть через зараженные и выгоревшие районы. По степи безопасней, но дольше намного, непозволительно. Листья шуршат под ногами, ступать осторожней, тише, разбойники на охоте за чужими жизнями. Нет, разобраться с ними не слишком трудно, но мучительно муторно. Скрипит дверь дома, надо после всего будет смазать петли, а то на всю улицу слышно, думает Бурах. В прихожей его уже ждет Данковский, в чистой одежде и с слегка влажными волосами, к его обычному запаху примешивается ромашковое мыло. Артемий разувается, курткой вытирает волосы, вешает её, теперь точно насквозь мокрую на вешалку, а бакалавр молчит, только смотрит внимательно. — Здравствуй, ойнон. Ты не против, если я сегодня переночую у тебя? — не выдерживает, разрывает тишину степняк. Дежурная фраза, её они говорят каждый раз, теперь разве что без оправданий, надуманных и иллюзорных. — Здравствуй, Бурах. Прошу, располагайся. Стандартный ответ, ученый слегка улыбается. Улыбка красивая, притягивающая, открытая. Гаруспику смотреть хочется, а ещё хочется, чтобы темных кругов под покрасневшими глазами не было, как и синяков, порезов от стычек, и много чего ещё на самом деле хочется, но больше всего спать. — Мне сейчас до кровати бы добраться, а то свалюсь прямо в коридоре. Данковский кивает, признавая правоту собеседника. — Тебе не нужно помочь? Выглядишь паршиво, если говорить откровенно. — Так, рана одна. Затянется всё, куда денется. День был просто, кхм, не легче прочих. Бакалавр нахмуривается, глядит с недовольством и обеспокоенностью. И губы поджимает, будто сам не относится пренебрежительно к некоторым вещам, что вредят здоровью. Подходит ближе, руку на плечо кладет и в глаза смотрит пристально, внимательно. Будь Бурах менее привычным, у него из-за этого темного взгляда пошли бы мурашки. Напрягся бы, насторожился. Будь менее уставшим, мурашки бы пошли. От охватившего тело жара возбуждения. Взгляд и улыбка змея-искусителя вместо слов, губы и язык вместо плода познания. За шесть лет в столице некоторые ассоциации привязались намертво. — Артемий, пожалуйста. Дай мне хотя бы посмотреть. Спорить не то чтобы особо хочется, рациональность победила. Они поднимаются на второй этаж, в настоящую обитель столичного доктора, где им всё кричит, кроме картины с бабочками над кроватью, воздух и то другой. Для некурящего степняка слишком насыщенный табаком, но лучше, чем дым от травяных костров в степи — дурманы Червей. Степняк проходит в комнату следом за Даниилом и садится на кровать. Танатолог достает из прикроватной тумбочки морфин, шприц и иголку с ниткой — стандартный набор, на самом деле, пусть и не тут. И в довершение ставит бутылку твирина, наполовину пустую. Артемий смотрит на неё многозначительно, но молчит. И славно. Раскладывает столичный доктор вещи аккуратно, педантично, пытаясь скрыть волнение. Надо бы успокоиться, ведь неловкие, дергающиеся пальцы сейчас совсем не к месту. Ровным голосом произносит: — Показывай, я осмотрю и обработаю рану. Прости за такой примитивизм инструментов, но ничего более подходящего у меня нет. Повезло, что нитки шелковые. Гаруспик с сожалением вспоминает свой набор хирургических инструментов, купленный в столице, бережно хранимый на всякий случай, потерянный во время нападения по приезду домой. Снимает рубашку, под ней слой бинтов, смоченных твирином за недостачей лучших антисептиков, разворачивается к змею открытой спиной.   — Для меня сойдет, это не самый худший вариант из возможных. И да, зашивать надо, она глубокая слишком. Я не рискнул не глядя, а зеркал тут почти ни у кого нет. — Очередные степные praeiudiciis? — Скорее отсутствие необходимой суммы на покупку и перевозку. У трёх семей есть, конечно. Но да, степняки… не одобряют. Поэтому зеркала есть только у Каиных, — объясняет Бурах. — У Марии только. И те битые. Подожди, а как ты тогда определил характер ранения? Ты же не мог посмотреть на саму рану или, гхм, линии. — Линии не всегда видны, иногда их можно почувствовать, видеть не видя. Это чувство сложно объяснить не менху, ойнон. Данковский хмыкает задумчиво, оставляет расспросы на потом, сейчас надо осмотреть рану и зашить её, предварительно вспомнив прослушанный курс в начале обучения. Осторожно разматывает бинт, на последнем витке размачивает присохшую от спекшейся крови ткань, железо крови смешивается с алкогольными парами и твириновой пряностью, сухостью, пылью. Спина степняка горячая, как и он весь, будто в комнате пылает камин, а за окном лето, а не слякотная осень. Раньше его называли Медведем, но ученому кажется, что так, со спины он похож скорее на быка, не ручного, а дикого. Только вот царапины, гематомы, синяки. И рана. — Ты был прав, необходимо зашивать. Какой шов лучше всего использовать? Она действительно где-то в районе левой почки, у тебя появился конкурент, Горхонский Потрошитель, разрез вертикальный, относительно глубокий. Края не сходятся, но нагноения нет, к счастью. — Непрерывный матрацный шов помнишь? Он должен подойти. — Да, этот помню. Навсегда запомнил тот раз, когда мне пришлось применять его на практике в первый раз. Нет, я не буду об этом рассказывать, — отмахивается Данковский. Бакалавр вкалывает обезболивающее в спину Бураха. Тот вздрагивает от прикосновения чужих ладоней к оголенной коже. — Я очень люблю твои руки, пусть и часто холодные, но сейчас как-то особо. Ты замерз, что ли? — Просто ты очень горячий. Вижу морфин начал действовать, слова не контролируешь, — бросает вскользь ученый. Артемию действительно стало тепло, а тело начало ощущаться через призму сна, будто и его и не его одновременно. Эйфории почти не ощущалось, спасибо наследию предков, что столетиями жили окруженные степью, в которой полно галлюциногенных растений. Данковский уже прокалил иглу над зажженной свечой, встает на колени для удобства и собирается с духом для первого, самого сложного стежка. Зашивает старательно, медленно, но правильно, академически, выверено. Хирург чувствует линии, которым следует бакалавр, тот соединяет ткани точно, как не всякий мясник сумел бы. Завязывает конечный узел, оглядывает свою работу оценивающим взглядом и удовлетворенно кивает. — Я закончил. Думаю, ты и сам знаешь, что можно и нельзя делать в ближайшие несколько дней. — А ты знаешь, что соблюдать эти правила у меня не получится, — возражает гаруспик. — Как твой врач, сделаю вид, что я этого не слышал. Как пациент прекрасно тебя понимаю. После Даниил открывает окно, впуская порыв продувающего насквозь ветра. Мужчина ёжится и достаёт из портсигара сигарету, столичная марка, какая тут редкость. Перебивая запахи с улицы, табачный дым всё равно заполняет комнату, как и шум дождя, и периодические раскаты грома. Степняк борется с сонливостью, отгоняет её как может. Пауза опять затягивается не на долго. — Спасибо за помощь. Тебя подлатать не надо? А то ты меня ругаешь, а сам горазд и похуже травмы скрывать. — Не за что, благодарить, ответная услуга. Со мной все в порядке, насколько возможно, — уточняет. — Как знаешь, ойнон. Я предпочитаю тебе верить. Бурах смотрит на явно замерзающего, но упорно продолжающего стоять перед открытым окном доктора. — Закрой окно, покури по-человечески в комфортной температуре. — Ты же не любишь табак? — Скажем так, мне не хотелось бы лечить тебя от пневмонии, к примеру. — Раз ты так печешься о моём здоровье, то хорошо. Не смей только потом бурчать, ты первый предложил. Бакалавр захлопывает створку, занавешивает шторой и садится на кровать рядом с Артемием, кладет ему голову на плечо. В комнате теперь полумрак. Горит только свеча на тумбе, светит тускло, на потолке и стенах причудливая игра теней. Сигарета докуривается быстро, тушится о подсвечник и остается лежать рядом. Даниил поднимается с кровати и начинает расстёгивать рубашку. Задремавший гаруспик с трудом, в который раз за сегодня, разлепляет веки. — Столица, у тебя настолько много сил? Мужчина на это фыркает, вешая снятую рубашку на стул, расправляет складки и приступает к брюкам. — У меня в кои-то веки чистое постельное бельё. Не могу отказать себе в удовлетворении привычки спать обнаженным, раз ситуация позволяет. — Вот она, знаменитая столичная распущенность. — Если ты думаешь, что можешь спать на моей постели в своих грязных штанах, то ты заблуждаешься. Так что-либо снимай их, либо спи на стульях. Бакалавр будто не просто не стесняется, а наслаждается реакцией степняка на свою наготу. Но в комнате холодно, холодно жутко, хочется скорее в тепло. Приходится скорее забраться в кровать, укутаться частью одеяла, что не прижата чужим телом. Гаруспик смиряется с неизбежным и раздевается полностью, кидает штаны рядом с кроватью и забирается к Данковскому. Они соприкасаются коленями и лбами, кровать маловата для двух людей. — Артемий, задуй свечу, пожалуйста. Спасибо. Полумрак сменяется темнотой, сначала кажущейся непроглядной, но через некоторое время можно разобрать очертания предметов. Бурах берет руки Даниила в свои, согревая дыханием, вдыхая смесь ароматов табачного дыма, пороха и твири. — Ты всё-таки бледный слишком, ойнон. Крови много потерял? — Pallet: aut amat, aut studet. — И что это значит? Очередная цитата древнеримского философа? — Да нет, народное творчество. В переводе: «Бледен: или влюблён, или студент». Забавная поговорка. — Так ты влюблён в меня или кого-то ещё? Романтическая ты натура, оказывается, — несет немного бессвязный полубред Артемий. — Или вечный студент. Давай забудем об этом на время, хорошо? Я не совсем разобрался с этим. Ты, полагаю, тоже. И вообще-то нам пора спать, завтра много дел с раннего утра, — жалея о неосторожно брошенной фразе, отмазывается бакалавр. — Как тебе удобней. Возможно, это действительно правильное решение, отложить этот разговор до более подходящих обстоятельств, — решает не давить засыпающий Бурах. Они молчат, переплетают ноги. Даниил мягко освобождает свои руки и одну вплетает в волосы Артемия, а другой приобнимает его за шею, утыкается в неё холодным носом. Степняк кладет ладони на чужую поясницу, чем вызывает прерывистый вдох, вызывающий волну мурашек по позвоночнику. Лежат не шевелясь, с закрытыми глазами в объятьях друг друга, просто наслаждаясь желанной передышкой. Так и уснут вскоре, сплетясь вместе, Змей и Потрошитель, табак, травы и кровь. А за окном который день льет дождь и шумит ветер, сверкают молнии. И то, что будет завтра ждать их за порогом дома неважно сейчас абсолютно.