Про шарф

•••

.       О-о-о…       Есенин это умел. Молодой поэт превосходно воротил голову прочь, уверенно и заразительно смеялся когда это требовалось, растекался в толпе, пропадал на пустой улице и, закутавшись в новенький шарфик, пропахший резким алкоголем, неспотыкаясь катился прочь по мокрому асфальту. Это делало его почти неуязвимым, придавало деревенскому поэту особых красок. Он оставлял после себя только воспоминания, но никогда ни с кем не делился душой. При всём таком раскладе её он носил всегда с собой.       Так казалось Маяковскому. Ведь только они имели случай пересечься на литературных вечерах, лирик тут же умудрялся скрыться, предварительно недобро зыркнув на Владимира, и хлопнуть глазами. Скоро Серёжа стоял на сцене и читал стихи, оголяя, точно только ненароком прихваченную с собой душу. Там, подальше от Маяковского, плеваться ядом было не в кого. Поэт полыхал огнём, который рождался в его душе. Всем своим существом он позволял поэзии хватать его крепкими пальцами словно карандаш, и она с такой силой давила им на бумагу, что перед слушателями поэта рождались чёткие и по обыкновению своему пленящие душу образы. Когда он читал свои стихотворения, его глаза сияли. Серёжа казался сильным, когда его голос стройно и точно выплёвывал строчки. Серёжа был ласковым в те великие минуты, наполненные его совершенно иными стихами, где он обращался к чему-то такому светлому и родному для себя. Есенин был разным. Но стоило только вступить ему в дискуссию с Володей, так появлялась ненависть, и душа с щелчком захлопывалась. Сергей Есенин терял прекрасную лирическую часть себя.        Он мог быть также сильным, рьяно отстаивая свою точку зрения в разговоре со знакомыми и товарищами по ремеслу. Или ему ничего не стоило начать ласково шептать что-то на ушко даме, угостившей его шампанским. Но всё это было другим. Тогда чистые чувства притуплялись чем-то серым, и данное состояние находило своё отражение в его стихотворениях.       Когда Маяковский прикасался к поэту в плане имажинизма или критиковал его идеи, они яростно начинали спорить. Снова кричали. И Серёжа воротил голову, и Серёжа неловко смеялся, и совсем не к месту, надо бы сказать. И Серёжа вскоре пропадал.

•••

      Но однажды, так небрежно и некстати прогуливаясь по вечерней улице, относительно недалеко от себя Серёжа заприметил Маяковского. Этот Маяковский ничем не отличался от себя, например, вчерашнего и составлял точно такую же картину, что и неделю назад. То было их последней встречей, на которой Есенин так и не подпустил футуриста к себе.       А теперь лирик устало выдохнул, и изо рта медленно и плавно вытекло облачко пара. Есенин прибавил шагу, поплотнее запахивая тёплое пальто и хотел было поправить привычный любимый шарф, но нервно и разочарованно выругался, останавливаясь и пряча руки в карманы. Сергей зажмурился и втянул вечерний воздух, только сейчас осознавая насколько сильно он замёрз. Хмурая фигура футуриста приближалась всё ближе и ближе, а Есенин совсем не был настроен на словометания друг в друга. На его языке не вертелось ни одной колкости, а без шарфа он оказался беспомощен. Ему было не во что спрятаться. Он остановился, дожидаясь Владимира. На душе скребли кошки. Серёже чудилось, что шарф он действительно потерял и теперь утрата воспринималась им как нечто большое.       — Чего вам? — без него перед Маяковским становилось неловко, как-будто бы сейчас, за неимением толпы, в которой можно было так кстати затеряться, Серёжа не сумеет увернуться от осуждающего взгляда хорошо знакомого ему футуриста. Есенин чувствовал холод, заползающий под неприкрытую шею, словно с его души разом стерлись все краски и теперь ругаться друг с другом было бы просто неуместно и ненужно. Маяковский долго смотрел на внезапные перемены, произошедшие с Серёжей, и не мог взять в толк, от чего балалаечник теперь спокоен. Почему его глаза, всегда выражающие множество идей и эмоций, теперь устало рассматривали серьёзное лицо напротив.       — Вы, вероятно, высокого мнения о себе товарищ Есенин, раз надоумили, что мне от вас вечно что-то, да требуется. Мне кажется, это я вам нужен. — на Владимира было неудобно смотреть. В то время как у Серёжи зуб на зуб не попадал, Маяковский обходился без пальто, довольствуясь извечным пиджаком и своей прескверной редкостной улыбкой, которую Сергей сразу же невзлюбил от чего-то, не отдавая себе отчета в том, что ловит каждую её секунду и с фанатичной резкостью отмечает любое её появление.       Слабый ветерок плюнул холодным воздухом в лицо Есенина, и тот, уставший ждать объяснений от мужчины, двинулся дальше по направлению к дому. Володя следовал за ним и молчал, наблюдая как расшатанное настроение лирика перерастает в угрюмость. Два поэта быстро шагали. Деревья качали ветками им вслед. Крохотный воробей чирикнул что-то на своём воробьином и полетел за мужчинами, оставаясь незамеченным.       Володя упрямо наблюдал за тем, как лирик с каждой секундой приобретает всё более явное сходство с безвольной тряпичной куклой. Есенин не замечал своего компаньона и шёл прямо по лужам, разбрызгивая грязную воду. Облака на небе то сгущались хмурой серой краской над головами поэтов, то разбегались, давая слабому солнцу подразнить прохожих. Маяковский между тем предпринимал попытки вывести Сергея на разговор, но тот мотал головой, шмыгал носом и в забывчивости или по привычке касался шеи. Так они шли по холодным улицам, так же в молчании поднимались по этажу, входили в квартиру. Есенин горбился, часто шмыгал носом, время от времени ворчал что-то и, предоставив Владимира самому себе, настойчиво искал шарф, позволяя случайному гостю любоваться нелепостью своих действий.       Шли минуты. Зудящие слух часы издевательски отсчитывали время, а от Сергея Есенина уже не оставалось чарующей угрюмости и, как назвал про себя это Маяковский, детской забавной беспомощности. Лирик зло зыркнул на Владимира, беззаботно курящего самокрутку. Дым наполнял комнату, а имажинист готов был зарыдать. Не то чтобы шарф был ему настолько дорог, но сам факт того, что он оставался незащищённым перед эти назойливым футуристом, его пугал.        — Отвечайте, чего вы хотели Маяковский. Вот он я весь, стою перед вами! — поэт часто дышал, сжимая бледные губы в тонкую линию, и улыбался. Сумбурные, скомканные эмоции на его лице сменяли друг друга, и он наконец казался собой настоящим, точно что-то так скоро сподвигло его приоткрыть свою яркую живую душу. Но футурист молчал безмолвной ледяной глыбой и продолжал курить. Делал это он медленно, и если долго наблюдать, то в некоторой степени завораживающе. Но Серёжу сейчас не занимало подобное. Он не желал быть наблюдательным. Мужчина не хотел терпеть подобного и поэтому требовал от Маяковского ответа. В то время в душе футуриста разыгралось необъяснимое и трепетное волнение. Он стряхивал пепел на пол и снова заглядывал Серёже в глаза, теперь казавшиеся ему такими… Искренними? И рассудок поэта давно уж помутился. Он хотел, чтобы Есенин стряхнул с себя пыль города, чтобы выпутался из проводов и кинулся навстречу природе. Он был бы так кстати там.       Маяковский притушил сигарету и в своих раздумьях стал мерить комнату шагами.       — Вы бы лучше чаем угостили.       — Я не приглашал вас. Вы сами пришли. Да и некогда чаи распивать. В наше время будут дела поважнее. Думаю, вы и сами знаете. — Сергей вздохнул, и печаль тенью легла на его лицо. — Своих же слов не разбираете. Возьмите, перечитайте стихи. Можете только что строчками харкаться, а сами… Кто же вы сами, черт бы вас драл! — Есенин схватил футуриста за ворот, протягивая руки чуть выше и негодующе зарычал в его невозмутимое лицо. — Оглобля!       И не было в этом крике ярости. Есенин отчаялся и так неосторожно и беспечно предал своё состояние футуристу, руки которого судорожно хватались за трясущиеся ладони Сергея, но тот отталкивался их, не выпуская сжатого воротника, и давил брошенную недокуренную сигарету носком ботинка, безжалостно царапая пол. Владимир мог выпутаться из цепкой хватки, но извращенно наслаждался близостью и отчаянием, которыми делился с ним кудрявый светлый мальчишка.       Но крохотную секунду спустя глаза имажиниста осоловело затрепетали, и Есенин разжал сомкнутые пальцы, выпуская мужчину. Он угловато повёл плечами, пытаясь поймать сосредоточенный взгляд Владимира, но тот смотрел только на его шею, медленно, с неприсущей ему осторожностью завязывая на ней тот самый шарф, который теперь показался Сергею ещё более нужным чем раньше. Ведь теперь, подумал лирик, прятаться придётся намного чаще. И он засмеялся тихо и осторожно, подняв одну светлую бровь. — Володя…       — Я же знал, что буду вам нужен.       — Я не понимаю вас…       — Всё ведь ясно, — футурист закончил завязывать шарф и, положив руку на плечо своему извечному оппоненту, наклонился вперёд, чувствуя как светлые волосы поэта щекочут ему лоб. — Вы забыли эту тряпку, а я не упустил шанса посмеяться над вами. Но улыбаетесь вы, а я отделался лишь парой ненужных эмоций. — Маяковский небрежно поправил пиджак, предлагая всё-таки выпить, и может даже не чаю.       Но Серёжа тихо вздохнул, приглаживая рукой беспорядок на голове, и удалился в сторону крохотной кухоньки, бурча под нос дрожащим голосом. — Вечно вы всё извращаете, Маяковский.       — От вас даже простого человеческого спасибо не дождешься. — Футурист кивнул головой, убеждаясь в очередной своей догадке, поправил исстрадавшийся воротник, сделал уверенный шаг к двери и замер. Здесь ему делать было нечего, но выходить в такой серый собачий холод Маяковский не хотел. Особенно теперь, когда ему стало здесь так тепло и спокойно. В квартире пахло макулатурой и сыростью, хотя топили умеренно. А за окном жалобно выл беспощадный ветер. Владимир обернулся через плечо и замер. В эту секунду послышалось тиканье часов. Они как будто шли лишь тогда, как на них обращали внимание. Вот и Владимир обратил, когда больше не смог шевельнуться под твердым взглядом глаз, которые он часто видел напротив себя.       — А почитайте мне ваши стихи, Володя. В этот раз я не буду зажимать уши, обещаю. — Есенин говорил серьезно, но его голос становился все более мечтательным и осторожным; плавно перетекал в шёпот. Казалось, что в квартире становится теплее. На плите лениво грелся старый чайник. Ветер часто бил по окнам, и те боязливо дрожали.       — Для начала гоните прочь, скалите свои зубки, улыбаетесь чему-то, а теперь острите мне. Вы просто огромная несуразица. Да и сочинения ваши! О чём они? Просто ребячество, а вы большой ребёнок. И мне даже говорить ничего не хочется, потому что вы мне таким нравитесь, Есенин. Терпеть не могу имажинизм, а с вами он совсем иной, такой правильный и уместный. А знаете, продолжайте! Рявкайте на меня, язвите, прячьтесь. Я не перестану любить в вас вашу светлую лирику. — Владимир сжимал шарф на шее поэта и не понимал что делает, затягивая его немного туже.       — Чего придумали?! Уходите, если хотите. Не ваше дело мои стихи. Да и я не нуждаюсь в бессмысленных, не к чему не приводящих разговорах с вами. — Теперь Есенин не мог шутить и смеяться как делал это несколько секунд назад. На его сердце давил большой камень, своими острыми гранями высекая ранки. Поэт приказал себе не думать об этом и поэтому так и не узнал откуда берётся это чувство, и как его следовало бы называть. Имажинист упрямился и прятал взгляд.       — Может всё-таки чаю?       — Может и чаю… — хрипло и поломано выдавил Серёжа и больше не прятался, не хватался за шарф, когда футурист прижал его к себе. И великая грусть своими чернилами поперечеркивала это звенящее мгновение.       Загудел чайник, и поэты шарахнулись друг от друга.