glitch

- Зачем всё это? Вопрос, конечно, остаётся без ответа. Юнги шумно выдыхает, откидывая голову назад, мокрым затылком кафель задевая, и прожигает взглядом потрёпанный временем потолок, в котором едва виднеется отражение юноши в воде. - Ведь рано или поздно, - сипло продолжает он, - это закончится? Бывает ли вообще в такой жизни белая полоса? Блондин колышет тёплую, слегка бордовую воду вокруг себя, и поднимает над глазами ладонь, синяками и кровоподтёками украшенную. Смотрит долго, изучает синеватые вены под тонкой кожей, корки крови на новых ранах, расцветающие гематомы. Осознание своей ненужности бьёт под дых, безжалостно и на поражение буквально каждый день с его совершеннолетия. В отражении видно распухшую губу в крови, но в воде не увидишь незапятнанной души, которая ютится где-то в сердце с маленькой надеждой на нормальную жизнь. И должно быть похуй в свои-то двадцать четыре, но Юнги всё ещё надеется на собственный хэппи- энд в жизни. В его сердце бушует буря, о которой хочется прокричать, царапая до крови связки, но только в городе, полном людей, это будет крик в пустоту. И Юнги знает, что кричать нужно одному человеку, шёпотом, укрываясь ночной теменью и упиваясь близостью. Таких как он, называют безнадежными романтиками. Таких, как он, никто не любит.

***

Звук зажигалки, сизый дым поднимается к потолку, и парень расслаблено выдыхает, позволяя тишине резать перепонки, пока город живёт ночью за стеклом. Перед ним – пролёт в десять этажей вниз, сзади холодная и пустая квартира. И там, и здесь его ждёт только пустота, обнимающая своими холодными, цепкими пальцами. В глубине квартиры щёлкает чайник, в голове щёлкает мысль. Почему именно так? Чонгук усмехается сам себе, наливая кипяток в остывшую заварку. Для самого себя, на рассвете в пять утра, он сам как эти листья в стакане - по нескольку раз выжатый. Только чай не умеет прятать свой истинный вкус, а Чонгук может, надевая маску самовлюбленного до костей похуиста, развратно целующего почти каждые губы в новых ночных заведениях. Он душу свою спрятал за сотней печатей, где все уже мёртвым слоем льда и пыли покрылось, так заросло, что никому вовек не прорубить. Чонгуку, как он считает, так легче, на деле все слишком плохо, и, рано или поздно, прогремит взрыв из чувств. Такие как он, режут себя по живому и это помогает им жить без всякой там любви. И Чонгук знает, что это никогда не закончится.