glitch

Пыль кружится, оседая на деревянные половицы, подобно маленьким балеринам. Лёжа на подоконнике, Юнги рассматривает мелкие частички, иногда махая бледной ладонью в воздухе, разгоняя пыльных балерин. Где-то недалеко тихо играет хип-хоп, в другом углу пылится проектор - на чердаке жилой многоэтажки раньше жил фотограф и видеомонтажёр по совместительству. Юноша давно сделал себе дубликат ключей, и теперь пользуется этим местом в качестве комнаты для расслабления. После смерти милого старика, сюда никто, помимо Юнги, не забирался. Он, конечно, в тайне надеется, что он кому-то сможет доверить это место, но пока некому. Тихий скребок в дверь и жалобное мяуканье отвлекает парня. - Пришёл всё - таки. - Блондин тихо усмехается, спрыгивая с подоконника, и забрав по пути телефон, открывает дверь. Под его ногами оказывается крошечный чёрный котенок, которого юноша подобрал месяц назад по доброте душевной. Смольный комочек жалобно пищит, отираясь об ноги Юнги, обтянутые джинсой, пока тот закрывает за собой дверь на чердак. Секунда – и парень подхватывает котёнка на руки, заглядывая в янтарные глазки. - Пошли домой. Как-то смешно получается, говорить о доме коту. Юнги свою квартиру даже за дом не держит – всюду окружает тишина. «Могильник какой-то», как говорит его друг Хо, на что Юн всегда отвечал, что пойдёт. Он юноша непривередливый, только вот не будет говорить Хосоку о том, как каждый вечер курит на подоконнике небольшой кухни и наблюдает за нежными поцелуями из окна напротив, пока черная тоска тяжёлыми цепями обнимает. И он не будет говорить, что его сердце, так же, как и костяшки на ладонях – разбитое вдребезги, потому что влюбиться боится. Ему бы себя уберечь от того, сколько навалилось на его плечи, только вот он не хочет никого в это впутывать. Ему ведь так спокойнее, каждый раз убеждает он себя, ведь никто по его вине не пострадает. Он ведь такой убеждённый одиночка, только почему-то каждый день, его душу выкорчёвывают из тела, заставляя выблевать наружу всю горечь с криками хриплыми и оставшейся в нем кровью. И, кажется, мир не понимает той трагедии, когда одиночество с самого рождения скользкими, липкими пальцами душит, заставляя невольно задыхаться, тонуть и при этом никого не трогать. Потому что Юнги любил всего лишь однажды, а больше они не смогли, потому что жизнь отказалась просить за того человека.

***

На улице всё-таки холодно. Это Юнги понимает, кутаясь в любимую синюю толстовку на остановке. Август в этом году внезапно холодный, совсем нетипичный для его городка. Погода под настроение парня – на улицах редкий транспорт, людей нет от слова «совсем», а тучи всё быстрее собираются. Ему бы и дальше так стоять, любуясь погодой, только вот телефонный звонок прерывает идиллию: - Хо, говори быстрее, руки мёрзнут. - Ты скоро там? Я уже на подходе. - Скоро. Автобус, как назло, не идёт. - А я предлагал тебя подвезти. - Завались. - Какие мы злые, хён. – Брюнет хрипло смеётся в трубку, и продолжает. - Жду тебя. Со вздохом отключившись, Юнги дожидается приближения автобуса. Любимое место – последние ряды у окна, наушники, в которых звук уже поскрипывает, но слушать можно, и серые пейзажи серого района. Мимо проносятся дома, полные судеб, сломанных и живых, дома, полные людей, которые, возможно разочаровались в жизни. Кто-то сейчас встал под петлю, кто-то признался в любви, кого-то отвергли, а кто-то сделал свой первый вдох. Парню нравится из раза в раз, проезжая по маршруту, смотреть на тусклую кладку на домах и думать о том, что происходит. Юнги из раза в раз вспоминает, как проходило его детство, где всё казалось гораздо беззаботнее – была крыша над головой, и была рядом мама, что горячо любила единственного сына. В шесть лет, случайно заглянув в музыкальный магазин, маленький Юнги увидел огромную коробку с белыми и черными кнопочками. Коробку, внезапно, добрый мужчина-продавец назвал пианино, а маленькие пальчики извлекли звук из этого загадочного инструмента. Юнги помнит, как на седьмой день рождения, мама с помощью соседа занесла в дом потрёпанный жизнью синтезатор – гораздо меньше, чем пианино из магазина, но звук был тот же. И маленький мальчик радовал маму красивыми мелодиями, которые извлекал из самых глубин. А потом мама оказалась в больнице, и слегка подросший Юнги притащил синтезатор к ней в палату, пока мама бледнела на глазах, но изо всех сил улыбалась своему света лучику. А потом затихло взрослое сердце, и синтезатор стих, ведь играть больше не для кого. Вытерев рукавом непрошеные слезы, Юнги еле улыбнулся своему отражению в окне. Мамин подарок до сих пор с ним, и ещё не раз сыграет под его пальцами. Конечная станция, вновь холодный воздух, и кажущиеся такими бесконечными шаги. Парень идёт к неприметному дому в конце улицы, и видит там высокого брюнета, который курит с пустотой в глазах. Хосок такой же брошенный, такой же одинокий, только в нём сил больше на то, чтобы улыбаться всем вокруг. В конечном счёте, у него остаётся несколько минут на то, чтобы вновь утопить в себе грусть, затягиваясь никотином. Юнги останавливается чуть поодаль, давая другу насладиться его личными минутами – понимает ведь. Их встреча, возможно, не была предначертана где-то выше, или ниже, без разницы. Брошенным щенком, маленький Мин скитался по улице, пока не толкнули в какую-то подворотню, случайно. Высоким мужчинам в новеньких костюмах не до того, каких мальчиков они сбивают. И так, Юнги ударился, проехался ребрами по гвоздям, что торчали из досок, накиданных в том закутке. И тогда были готовы политься первые в жизни слёзы юнца, боль была невыносимой (и только потом он поймет, к сожалению, что бывает и хуже). - Что с тобой? Тебе больно? Голосок звонкий, добрый, тёплый. Мальчонка глаза мокрые жмурит и поднимает. Над ним - обеспокоенные, яркие, любопытные глазёнки незнакомого мальца. Он ладошки к нему тянет, помогает сесть, несмотря на то, как Юнги шипит от боли. Нежданный спаситель оглядывает пятно крови, пропитавшее футболку, и взваливает Мина к себе на плечи. - А к-куда?.. - Юнги страшно, больно, перед глазами плывёт, но спина мальчишки под собой возвращает в чувство. - Ко мне домой. Тебе помощь нужна. Я, кстати, Хосок. - Юнги. До самого дома Хосок что-то мило бормочет, лишь бы Юнги не отключился. А после, из нужного здания выбегает девчушка, ну копия нового знакомого, и ужасается крови на мальчике. Они уже оба тащат раненного, девушка, едва ли не в панике расспрашивает Хосока, мол, что да как. Позже, оказывается, это была Давон. Это была сестра Хосока - они были друг у друга, жили без родителей, но были самыми счастливыми, потому что держались друг за друга. Юнги, казалось, обрёл второй дом, ведь Хосок был преданным другом, а Давон любила их одинаково. Только вот один год лишил друзей солнца. Пока мама Юнги умирала в окружении стен белых и холодных, Давон на руках Хосока вдыхала последний воздух - платилась жизнью за то, что брата уберегла от пожара в их многоэтажке. Соседка, что в пьяном угаре сигареты не затушила, скончалась на месте, а вот девушка вытаскивала мальчика из пылающей квартиры, и не успела себе жизнь спасти, принимая осколки горящие на себя. И оба помнили, те самые последние улыбки, после которых всё погасло, оставляя их наедине, со своими чувствами и новой, взрослой жизнью. Хосок же сам его замечает, бросая окурок и улыбку натягивая - Юнги знает, что она дежурная, маска, со множеством трещин по всему парню. Они здороваются, взглядами обмениваются, но молчат - красные от слез глаза и дрожащие руки, они понимают без звука, и заходят в складское помещение. Там сыро, холодно и тихо - экий лазарет. - Ну, здравствуйте. На одну из коробок опирается изящный юноша, длинные пальцы перебирая, обтянутые кожей чёрной, и глазами прищуренными наблюдает. Виктор, молодой, но от того не менее авторитетный человек в кругах, где правит кайф и белый порошок, в народе же просто Ким Тэхён. Виктор в страхе держит не то, чтобы Тэгу, юго - восток Кореи весь во власти этого парня, что сейчас смотрит на пришедших с улыбкой игривой. Язык с блестящей пирсой проскальзывает меж губ, Юнги по хуям, Хосок едва не кривится - цепкий взгляд серых глаз обволакивает тело, и кажется, так в душу вгрызается, что наизнанку. - Что сегодня? - устало произносит Юн, вклиниваясь во взгляды Тэхёна. Вместо ответа, Ким открывает на телефоне фото семейной пары, лет, возможно за 30. Выглядят такими счастливыми, светятся. Но, как известно, всякая улыбка лишь прикрытие. - Чхве Доун и Сольён. Некоторое время назад этот парниша брал у нас партию ЛСД, а денег не заплатил. Завернул между купюрами подделки. Мы решили, что сделаем вид, мол, одурачил он нас, но виду не подадим. Пусть расслабиться. - Тэхён со спокойнейшей улыбкой вещает о новых жертвах парням, пока те изучают приятную наружность молодых людей. - Но вот беда будет, если его любимая невеста пропадёт. - Вы предлагаете нам украсть его девушку, а затем выбивать из него деньги? - Хосок на шатена косится недоверчиво, а взамен получает улыбку слабую. - Не предлагаю, а приказываю. Это единственный рычаг давления на него. Родителей нет, а работа в больнице, думаю, не приносит ему никакой радости. Поэтому, выполняйте с завтрашнего дня. Адрес и прочую необходимую информацию вам скинут позже. - Тэхён наблюдает за тем, как мрачнеет лицо Юнги и сжимаются его никогда не заживающие пальцы. - Что - то не так, Юнги? - Обязательно вот так?.. - А вам разонравилось разбивать лица людям, и получать за это деньги? - Нет. - Мин щурится, оглядывая фигуру Тэхёна, вздыхая. - Всё нормально, извините. - Юнги, - тон Тэхёна гораздо мягче становится, обволакивает, как и прикосновение холодной ладони к плечу парня. - Возможно, в вас заиграли ваши моральные устои, и, может, это хорошо, однако... - пальцы вдруг сильнее сжимаются, от чего Юнги едва не шипит - несмотря на внешнюю хрупкость дилера, юноша силён. - Однако, помните, что я плачу вам хорошую сумму за то, что вы запихиваете свои устои куда подальше в себя, и молча справляетесь со своей работой. Успешно справляетесь, могу сказать. Но, если ваша, м... человечность вырвется наружу - вашу жизнь вырвут из этого тела. Надеюсь, вы помните это. - Конечно. - Сквозь зубы слышится от Юнги, а собеседник лишь довольно хмыкает. - Тогда замечательно. До встречи. Вновь холодный воздух обдаёт лицо, пока Юнги, кажется, терпеливо ждёт Хосока. Тот матерится, пыхтит, и ищет зажигалку, зажав меж зубов сигарету. Блондин молча свою подносит, помогая прикурить. Хо зубами ломает кнопку и с прищуром на Юнги смотрит. - Я не закурил. - Наебать пытаешься? - Сам знаешь, что не закурю. Просто по привычке лежит с собой всегда. - Ты так когда - нибудь спалишь всё вокруг себя. Фраза остаётся без ответной реакции, и Чон просто выпускает дым в небо. Он знает, что у друга есть эта дурацкая привычка - просто сидеть и щёлкать зажигалкой. Иногда это происходит иначе. Тогда Мин просто зажигает пластиковую вещицу и подолгу смотрит на еле колышущийся огонёк. Думает, или же, пытается успокоиться. А ещё, Хосок иногда не понимает, как Юнги вообще согласился на подобную работу, ведь, не в его принципах всем без разбора лица бить, да жизни ломать. Вот только, иногда возможность заработать денег без всякого непомерного труда гораздо слаще кажется, нежели пахать безвыходно на какой - то стройке, или в душном офисе. Тут ведь ума большого не надо, казалось бы - поднял руку, грозно прикрикнуть, а в случае, если и это не работает, то можно и оружием пригрозить. И в такие моменты, должно казаться, насколько ты велик, грозен, страшен, и что перед тобой не люди, а жалкие существа, цепляющиеся за свою жизнь, которая, по твоему же мнению, ничего стоить не должна. Вот только, стоит взглянуть на это глазами чужими, и сразу понимаешь, что самый жалкий здесь только ты сам. И Юнги это знает, от того и плохо всякий раз после такой то работы. Никто, даже близкий друг не знает, насколько парня ломает. А его ломает, ломает в тысячу раз сильнее, чем он ломает кости другим людям. Его тошнит и выворачивает всякий раз, стоит лишь взглянуть на себя в зеркало, а после на руки, с которых только что смыл чужую кровь, пыль, мольбу в испуганных глазах. Так противно от самого себя, противно от того, насколько он людей пугает, а сам же к ним тянется, хочется. Ему бы внутреннего зверёныша отдать в добрые руки, словно милых котят из объявлений на двери обшарпанных подъездов, да только не нужен никому этот зверь, что грозен лишь снаружи. Он думает об этом, уже сидя в трясущемся автобусе, по пути домой. Когда он слышит то самое мяуканье, едва в квартиру заходя. Когда заваривает себе горький чай и рассматривает чёрно - белое полотно синтезатора перед собой. Наверное, думается Юнги, он бы отдал всё за это тепло. Пальцы разбитые касаются клавиш, заставляя инструмент выдохнуть первые за последние года звуки. На плечи Юнги опускаются тёплые руки его матери, как ему кажется, а голос в голове нашёптывает незамысловатую мелодию, что часто она пела на ночь. Пальцы не дрожат, продолжая изучать, вспоминая по нотам, по слогам всё то, что в него родной человек вложил, а вот губы предательски подрагивают. В такие моменты ощущаешь себя безразмерно крошечным, в этом огромном муравейнике, который кишит сплетнями, тайнами, такими же крошечными людьми, что счастливы, свободны, или же разбиты.

*Просыпаясь в Токио, я ощущаю себя просто телом без души. Я знаю, самое время уходить. Я вижу Пиноккио, одетого в пончо, – Таким же и я был когда-то.

Иногда Юнги хочет променять кусочек внутренней красоты на внешнюю.