Оковы

      У тебя в голове жемчуг рассыпается горстью с чьего-то ожерелья и в горле застревает усталый вздох, когда он оборачивается.       Он улыбается.       Ты не знаешь, почему, но улыбаешься тоже.       Ты думаешь, что у него красивая улыбка, и осторожно сохраняешь этот момент на мысленный жёсткий диск. У тебя там, по полочкам разложенное точно, хранится все.       Улыбки. Руки. Глаза. Голос. Тепло.       Он, почему-то, полностью теплый.       Теплые ладони — тебя коротит, как при замыкании, когда они тебя касаются. Теплый голос, бархатный какой-то, обволакивающий. Теплые глаза — ты в них вязнешь, как дурак, смотришь, искорки ловишь. Теплый он сам, весь, дышит этим своим смешливым теплом, точно очень ласково как-то обнимает.       Совсем не такой, как иногда бывает на сцене.       На сцене Саша иногда такой, что ноги подгибаются, и голова кружится, как у пьяного, и взгляда оторвать невозможно. И тонешь в голосе, который, тебе кажется, везде.       Ты боишься?       Не бойся.       В таких, как он, тонуть не страшно совсем.       В таких, как он, тонуть почти приятно.       Он смеётся, громко, заливисто, ярко — и тебе становится совсем легко и невесомо, точно ты сам сейчас взлетишь воздушным шариком из сказки.       Ты выгораешь в пепел от этого невозможного, невероятного, нереального человека, и не готов променять этот пепел хоть на что-то.       Тлеющие угли видятся тебе романтичнее и цветущей травы, и мирного неба над головой.       Он подходит ближе.       Тебе хочется закричать: будь вплотную, так, чтобы я снова мог впитать тебя в себя, вплавить, сплестись всеми атомами и молекулами.       Чтобы снова запомнить его, чтобы отпечатался на сетчатке глаза, чтобы представить рядом каждый раз в питерской квартире, ставя чайник, что вот сейчас он выйдет со своими дурацкими шутками и хрипловатым мягким смехом.       На стене дурацкое объявление — висит за его спиной, и ты замечаешь это краем глаза.       "Не трогайте оголённые провода"       Действительно.       Где-то вокруг, наверное, ходят люди. Ты их не видишь, не чувствуешь, не воспринимаешь, у тебя мир циклится в эту минуту на четырех буквах — мягких, теплых, как сам Саша.       У людей, наверное, куча дел. А ты любишь человека, которому твоя любовь — как ножом в спину.       Сашке бы Цезаря играть, а тебе — Брута.       Ты своей любовью его дружбу, честную, искреннюю, солнечную как будто бы немного предаешь.       Он делает последний шаг.       Смыкает руки где-то на лопатках, кладет подбородок на макушку, прижимает — коротко, по-мужски, по-дружески.       Тебе в вены словно адреналином из шприца прыскают.       Ты утыкаешься носом ему в висок. И, кажется, впервые дышишь.       — Я люблю тебя.       Молчание на уши впервые не давит.