Оковы

Он не знает, в какой момент все идёт наперекосяк. То ли после Тетрадки, то ли после встречи уже в Москве, то ли сразу, ещё на том кастинге, когда они, наконец, встретились полноценно, а не виделись односторонне на сашиных спектах в Карамболе. Когда в голове появляется навязчивое тянущее "поцеловатьпоцеловатьпоцеловать и будь что будет". Что-то определённо будет, да. Но не факт, что что-то хорошее. Вряд ли даже что-то хорошее. У Сашки в глазах пьяный зелёный хмель и что-то опасное в добродушном взгляде, когда никто не видит. Яр его заучивает как очередную арию, вызубривает наизусть, вырывая с корнем мысли, которые заново прорастают в голове сколько ни старайся. Так нельзя. Не потому, что Россия, гомофобия и они оба парни. Потому что так вообще думать о людях нельзя. Всепоглощающе. Убийственно. Саша сам того не зная все мысли ему забивает, все сознание, прорастает в грудной клетке нарочито уродливыми, карикатурными башнями Нотр Дама. Словно издевкой скалится не то офицером, не то палачом. Яр вздрагивает, когда Саша протягивает на репетиции ему микрофон и усмехается, дескать, пой, моя Эсмеральда. У Саши нечитаемый взгляд и открытые стройные лодыжки, и Яр мотает головой, потому что ролью они впервые в жизни жонглируют словно мячиком. Тебе-мне. Мне-тебе. У Ярика в голове надрываются иерихонские трубы, и хочется стиснуть виски пальцами, чтоб оно заткнулось, наконец, чтоб все эти полководцы, наконец, убрались из его головы. Его тошнит, его колотит, хочется хоть немного тепла. Хотя бы физически. Саша приезжает после первой смски. Все замолкает, остаётся только восхитительная пустота и холодный липкий пот. Александр равно защитник. Александр равно ярова долбанутая константа. Ярик честно не знает, почему он это все же произносит. Он же даже не особо уверен, на самом деле. Не уверен, что все должно проходить вот так — настойчивой мыслью, больной идеей. — Я люблю тебя. Саша улыбается криво, изломано, выгибает пухлые губы в не то улыбку, не то гримасу и качает головой. — Я нет. Ярику хочется его вытолкать за дверь. Ну, зачем Сашке видеть то, как он внутри подыхает, гниёт и разлагается на радость собственным демонам. Не хочется пускать его за последний заслон. Ярик опускает ресницы и уже собирается выдохнуть просьбу свалить нахуй и не возвращаться (никогда) до завтра. Ему не дают. Его целуют. Бережно приподняв подбородок и нажимая губами на губы. Яр его отталкивает на грани истерики. Так нельзя, нельзя ломать людей, нельзя пропускать в глотку мясо на нитке, чтоб потом его протащить назад, нельзя планомерно издеваться. Саша вздыхает и ударяется затылком о стену. Ярик всё-таки выталкивает его за дверь и сползает по ней вниз. Слез нет. Ничего вообще нет. Пустота. Похуй. С ней он уж как-нибудь справится. Через неделю Ярик целует его уж сам, глубоко пропуская язык в горло, сдавливая костлявыми пальцами шею чуть ниже кадыка. Они не говорят больше о любви или похожем на неё, они дружат — ещё ближе, чем было, на самом деле. И целуются, когда становится совсем херово одному или второму. У Саши кто-то появляется. У Яра кто-то появляется тоже, и ему кажется, что их, наконец, отпустило тем нездоровым водоворотом, в котором они жили три года. А потом случается тот-самый-переломный концерт. У Яра в кармане пиджака коробочка с кольцом, у Яра в голове живёт и дышит надежда на здоровые отношения, после которых не хочется не то ещё, не то повеситься. Он стоит на сцене, глядя на восторженный зал, и его накрывает тот самый пьяный экстаз, который стучит по башке во время поцелуев с Сашей. Он знает, что будет через десять минут. Через десять минут половина зала устроит траур, через десять минут весь интернет будет оплакивать их несуществующую любовь с Сашей — может, и его детское, забитое, задавленное жадными поцелуями и аниными тёплыми ладонями на спине оплакают заодно. Ярик чувствует себя глашатаем Иоанном, сообщающим, что Иисус жив. Радуйтесь, люди, спаситель воскрес. Аня в красном, как он и просил. Красный сейчас кажется инородным посреди чистого белого. Кровь на снегу. Пуля в лоб. Смертельно. Саша смотрит на него так, как смотрел Иисусом неделю назад. Саша смотрит на него так, что Яр почти чувствует в глотке синий платок, который теперь будет там каждое утро. До смерти. Научиться бы с ним петь, а так — наплевать, гений должен задыхаться, однако. — Поздравляю, — усмехается Саша, кривясь и даже не пытаясь сделать вид, что рад. — Счастья в семейной жизни. Яр рывком подаётся вперёд, привычно забивая на то, что за стенами гримерки куча народу, не-привычно — что за стенами гримерки его вроде как невеста. Яр ему в рот своим, горячим и сухим, вжимается, впивается, врывается, пьёт его — не как живую воду из сказки про Ивана царевича — пытается не думать, что единственным, кто этого самого царевича не кинул, был волк, серый, огромный, тёплый и хищный. Совсем как Саша. Он его глотает как яд, каждый выдох — как новая порция. Выше, выше, только вверх — к тому наркотическому блаженству, после которого даже ебнуться не жалко. Он руками цепляется за его шею, наверняка больно, наверняка до красных отметин. Наверняка останется глубокий продавленный след — от широкой полоски на безымянном. Идеально подходящее слово к тому гадкому, нездоровому, одностороннему что между ними — безымянное. Миром правят слова — и Ярик не готов, неготовнеготовнеготов как-то это назвать. Когда-то он говорил, что это любовь, и был готов со сцены проорать, лишь бы до Саши дошло, что лизаться так, что ещё секунда — и достанешь языком гланды — это ебаная, блять, любовь. Сейчас у него кольцо на безымянном — и глухое, отвратительное, мерзкое безымянное на кипящих чужой слюной и кровью из прокушенного рта губах. Саша вбивает его лопатками в стену, больно, до ноющих костей. Саша шипит, губы ему, кажется, исцеловывая в мясо, грызёт тонкую кожу. Яр откидывает голову назад. Перед глазами пелена. Красная-красная. Точь в точь как его вырванное сердце. Кровь на снегу. Выстрел. Вы мертвы.