В условиях невесомости

На самом деле Хэнку было наплевать, какую панель им придётся открутить где-то в глубинах станции и какой проводкой там придётся пошуршать. Но когда Тина открыла рот, Хэнк вдруг понял, что сейчас будет пиздец. Потом Тина повела дальше, и масштабы пиздеца начали увеличиваться с каждым словом. Хэнк сказал: — Туда? Опять? Там же утечка излучения. — Беда не ходит одна, — кивнула Тина. — Давайте, выдвигайтесь. У нас мало времени и великая миссия — починить проводку. — Нет, ещё раз, — Хэнк ткнул пальцем в карту на экране. — Это близко. Очень близко. Ты не видела, что я видел — у него был прис… Коннор перебил его: — На самом деле, у излучения в целом узкий охват, закрытые переборки его удерживают. Думаю, если мы пройдем вплотную, я снова захочу туда войти, но мы можем этого избежать. — Да? Как? — Да, очень просто. Не будем проходить вплотную. Хэнк выплюнул громкое горловое «ха». Коннор смотрел серьезно. Ладно. Окей. — И как ты себе это представляешь? У Хэнка встали перед глазами серые стены, срезанные углы. Дыры. Завалы. Единственный, мать его, проход. — У нас есть портативная горелка. Теперь я знаю, где резать, Хэнк. Это звучало бы забавно в другой ситуации. Это все ещё звучало забавно, если бы он ещё не предлагал это всерьёз, если бы им действительно не нужно было туда лезть. Иисусе. Они молчали, и вдруг почему-то именно Тина нахмурилась. — Слушай, но что, если ты не сможешь понять, как тебя зацепит, и голоса в твоей голове скажут тебе пилить не там? — Я же сказал, мы не будем подходить вплотную. И это не голоса. Это излучение, которое… — Ужасно много условий, — сказал Гэвин, — конечности хрупкие, голоса в голове. Хуево тебя проектировали. Коннор сказал медленно, с расстановкой: — У меня нет голосов в голове, — его интонациями можно было резать металл. — Нет, я в смысле, — Гэвин нахмурился, — не повезло. Вот и все. — Вау, — сказала Тина. — Заткнись, Чэнь. — Нет-нет, очень мило. Скажи, пластиковый парень, мило же? — Мистер Рид прав, — сказал Коннор, — мне не повезло. Взгляд у него был нечитаемый. *** Это было похоже на дурное дежавю, но теперь у них было больше фонарей — и горелка. Хэнк придерживался рукой стены, вёл пальцами, когда они спустились ниже. — Я буду на стреме, — сказал Гэвин. И Гэвин остался наверху. Темнота сгущалась, они окунались в неё, как в воду. Хэнк прочистил горло. — Ну, чувствуешь себя, как будто хочешь сыграть в экзорцизм? — Нет, — сказал Коннор и тут же огрызнулся: — А вы? Огрызается он. Хэнк зацепил его светом фонаря — Коннор сощурился от света, недовольное выражение у него на лице стало отчётливее, и Хэнк вдруг понял, что радуется как дурак, где-то там, под слоем тревоги. Они спускаются хер знает куда, хер знает зачем, может даже умрут прямо тут, но оно — вот оно, этот робот, он раздражен! Он прикрывает глаза от света, его бесит то, как к нему относятся! Хэнку это нравилось. Может, у него и правда был шок. — Веди, консультант, — сказал он ворчливо. — Будем пилить. Раз уж карта у него в голове — пусть ведёт. Хэнку не нравилось зависеть, но сейчас не было ни выбора, ни времени. — Учитывайте, что буря продолжается, так что, раз уж нас будет трясти, попытайтесь не напороться на что-нибудь острое, — увещевала в наушниках Тина. — Не убейтесь там. — Принято. Коннор нырнул чуть ниже, из-за сместившегося центра тяжести он двигался странно — более странно, чем раньше. — Тут. — Здесь?! — он вообще мог подобрать место, через которое пробиться было бы труднее? — Да. Оно было похоже на спрессованную бумагу — в нем было очень много слоёв. — Дальше сюда. — Так, — Хэнк кивнул на себя, — две руки, давай сюда горелку. Пилить было скучно. Переборка мягко поддавалась, от пламени горелки на ней оставался вздувшийся рыжий шрам, а от него по серому пластику расплывалось мягкое оранжеватое свечение, как воспаление вокруг глубокой царапины. Хэнк и хотел бы вычертить ровный прямоугольник, через который они бы пролезли внутрь, но получилась только какая-то кривая «о». Но, в общем, сойдёт и так, главное, что проход. Нужно только было вдавить эту «о» поглубже. — Я первый, — сказал Хэнк, заглядывая в тёмный коридор впереди. *** Они ползли, они цеплялись за обломанную лесенку, они спустились на самое дно и теперь поднимались выше, но другим путём. — Долго ещё? — Два, — Коннор коротко моргнул, — три поворота вправо, вверх, дальше — упремся в щиток. Я предполагаю, больше двадцати минут это занять не должно. Нам нужно срезать замок с одной двери по дороге. — А потом? — Хэнку в лицо лезла пыль. Пыль, надо же. — Потом вы будете слушать, что я буду вам говорить, — Хэнк против воли улыбнулся, Коннор вёл дальше: — И переключать кнопки на щитке, когда и как я скажу. Нужно будет перев… — Я смотрю, ты предвкушаешь — нравится помыкать тупыми человеками? — Вы опять меня перебили. — Ну прости. — Я нахожу это утомительным. — Я же говорю: ну прости. — Помыкать людьми я нахожу утомительным. А. Так, значит. Коннор звучал так вопиюще неискренне, что Хэнк был не в состоянии удержать улыбку, у него скоро лицо заболит столько улыбаться: — Ты ещё даже не попробовал толком. — Да, — Коннор сделал короткую паузу, — не попробовал. Хэнку снова хотелось смеяться. Это все было неплохо. Лучше, чем могло бы быть. Кто бы мог подумать, что ему снова будет легко разговаривать с другим живым существом — ладно, пусть не целиком и полностью живым, не важно. Жаль, что они не могут остаться тут вдвоем. Хэнк остановился и зацепился за эту мысль. Прогнал её в голове, снова и снова, не совсем понимая, как он тут оказался. Как она тут оказалась. Но это было бы неплохо, так? — Эй, Коннор. Станцию встряхнуло. Пиздец, тут высоко — вдруг подумал Хэнк. Странно. Он как-то не замечал раньше. Коннор смотрел, нахмурившись: — Что-то не так, Хэнк? Ну да, мы спустились черти куда черти зачем, а теперь… — Хэнк. — Да что? Коннор опустил глаза, и Хэнк проследил за его взглядом — его собственная ладонь сжимала конноров воротник и, судя по всему, держала крепко. А. — Не знаю, что это на меня… — пробормотал Хэнк. Он убрал руки. Сейчас не это было важно, сейчас важно было найти чертов щиток. Хэнк нахмурился и отвернулся. Самым странным, конечно, было снова чувствовать знакомую, земную гравитацию. Интересно, это ошибка в системах — или все из-за того, что станцию повредило? Странно было снова чувствовать себя тяжелым, тянуться вниз, смотреть, как вниз тянет Коннора. Очень странно. Коннора тянуло вниз, как пластиковую куклу, быстрее, чем его самого — это вообще физически возможно? Хэнк поправил пальцами микрофон и сказал таким плоским голосом, как будто привычно огрызнулся на не особенно агрессивный подъеб: — Здесь высокий уровень гравитации. В наушниках закричали. — Грави… Гравитации? Каким блядским образом на станции может быть высокий уровень гравитации?! Высокий по сравнению с чем?! — звук дребезжал и дергался. Гэвин всё-таки слишком нервный для такой работы. Коннора тянуло вниз. Это было похоже на откат камеры — он уезжал, дальше, дальше. И он не сможет зацепиться, у него только одна рука — подумал Хэнк. Он упадёт. Ему не нужен воздух, но он останется там, они его не достанут. — Хэнк, — сказала в наушниках Тина. Каким блядским образом его может тянуть туда, там что, гигантский магнит?! Какого хуя?! Коннор все-таки пластиковый, или металлический? — Хэнк, отпускайте, ничего не случится. Ткань комбеза трещала. Хэнк держал его за грудки. Когда капля с виска, прочеркивая длинную, ровную линию, стекла вниз и капнула с кончика его носа, Хэнк перебрал пальцами. Не разжал их — только чуть-чуть расслабил, чтобы вцепиться сильнее. Ты ж такой суперсильный, что ж тебя тянет вниз, скажи мне? — Со мной ничего не случится, мистер Андерсон. Хэнк дышал так тяжело, что ему казалось, что у него сейчас остановится сердце. Он не совсем фиксировал, что Тина говорит ему в наушниках. Она его зовёт? Он её зовёт? Кто его зовёт? Чертов робот положил ладонь поверх его кулаков: — Вы можете отпустить, Хэнк. Все будет нормально. Не будет. Ничего никогда не будет нормально. — Хэнк! Здесь так высоко. Он и забыл, как тут временами бывает высоко. Его стремянка, наверное, в гараже. Нужно сходить за ней — нет, не надо, эта лестница тоже ничего. Слегка шатается, но выдержит. Выходные не такие уж длинные, нужно не задерживаться. Солнце, конечно, высоко… Он поднял голову, прикрывая глаза ладонью — да, солнце: яркое, голубое, все в облачках, с кислотной кромкой. Красивое. Он, правда, что-то не мог вспомнить, но это, скорее всего, была мелочь. Она засела у него в затылке, но так-то вряд ли имела значение. Что-то было не так. Нет, все было не так, он просто не мог вспомнить, что именно на этот раз. Он все ещё падает. Коннор хватает его за воротник — точно, потому что Хэнк хотел вмазать Гэвину, да, потому что Гэвин может упасть. Так высоко, Гэвин может упасть. Никаких ему тогда своих кораблей, никакой миссии на Юпитер, никаких настоящих астронавтских вещей, только асфальт. Асфальт. Ты лежишь на асфальте, щекой кверху, и из уха красивой ровной полосой стекает кровь. Декоративно почти. Плещет, как ручеек, потом успокаивается, редеет. Если не смотреть выше, на твою голову — это даже красиво. Хэнка скручивает — он смотрит. Рука у него на воротнике дергается, тянет, крутит. Да, это Коннор. Коннор, не Гэвин — Гэвин на асфальте — Коннор дергает его на себя. Коннор выкручивает его, выворачивает наизнанку. Это похоже на самый худший отходняк, который у него когда-либо был. Так чувствуют себя маги, когда аппарируют? Он всегда хотел знать. Это похоже на его сраный мальчишник. Господи, они выпили тогда так много, в туалет была очередь. Кончились стаканчики, парня вырвало в цветочный горшок. Это его вырвало в цветочный горшок? Или это было после выпускного в академии? Он пил, много — это было когда? Его голову отбрасывает назад, щека печет. Да, Коннор. Восстание машин. Похоже, что паранойя луддитов оказалась не зря. Все было не зря, хорошего вам дня. Все было. О н все ещё падает. Хэнк должен не разжимать рук, потому что Коул упадёт. У него нет руки, он упадёт. Он слишком сильно наклоняется, он упадёт. Он слишком маленький, он не удержится, он упадёт. Хэнка трясет, пот с него катится градинами. Во рту кислый привкус рвоты. «Безопасное для людей излучение, мать его!» — кричит Коул взрослым, женским голосом. Коул падает — падает, как в закольцованной гифке. Почему он падает, Хэнк же держит его? Он же там, он же успел. Он же… Он смотрит сверху вниз. Внизу, у крыльца, асфальтированная дорожка объединяет между собой два зеленых прямоугольника газона, один — побольше, другой — поменьше. Коул лежит по центру, как собака, прилегшая отдохнуть прямо посреди дорожки. У Хэнка не стопроцентное зрение, но ему сверху видно отчетливо, как кровь вытекает у Коула из уха, так отчетливо, как будто стоит рядом с ним, на дорожке. Он стоит рядом с ним, на дорожке, спиной к солнцу, его тень лежит поверх Коула — и Коул такой маленький, что помещается в ней весь. Но он же успел. Он же держал. Он же все еще держит. Он слышит, как ткань трещит. Он держит. Вспышка отталкивает его назад — из двора, из солнечного дня, от Коула. Он тянется руками, но не может схватить, уцепиться, нащупать опору. Голова орет от паники — он падает. Его выносит волной, вытягивает за собой течением, затягивает, крутит, он задыхается. Его дергают на себя — глаза кое-как фиксируют лицо впереди, так оно близко. Оно знакомое. Ему нравится это лицо, оно дурацкое. Хэнк знает про швы у него внутри, про штрих коды. А у него самого есть внутри штрих коды? Он прижимается ртом к чужому рту — это он тоже знает — сминает губы, цепляет чужой нос своим. Кислый запах из его собственного рта ударяет ему в нос. Губы покалывает, под кожей вдруг оказывается пластик — прохладный и гладкий. От неожиданности он разжимает руки. Его хватают за горло и поднимают выше — он чувствует под ногами безжалостную, чёрную пустоту. Больше ничего нет. Он в открытом космосе, звезды — нарисованные. Между звезд — надпись: «папа, мама, я» — кривым неумелым почерком. У нарисованных звезд нарисованный свет. Он делает глубокий вдох и прекращает дышать. *** Он парил. Звон – вот что он услышал первым. Надсадный, монотонный. И глухое бормотание, которое еле-еле складывалось в слова: — …моему, он очнулся. Это не паника! Никто не паникует! Ладно. Ладно. Сколько? Ладно. Конец связи. — Тебя вырвало, — сказал Гэвин громче. — Ммггр, — ответил Хэнк. Разлепить веки было так же тяжело, как снова привыкать к гравитации на Земле. Привычка просто отпускать вещи и позволять им парить вокруг тебя, за короткие отпуска стоила ему, наверное, десятка чашек. В конце концов, он сдался и купил металлическую. Хипстерскую. Хипстеры кончились два десятилетия назад, да и ладно. По крайней мере, вытирая разлитый кофе с пола, ему больше не приходилось выбирать из него осколки. Сейчас он был не на Земле. Он же был не на Земле? — Знаешь, что делает рвота при низкой гравитации? Хэнк повернулся на бок. Голова сжималась вовнутрь. Гэвин парил напротив его койки, спиной опираясь о стену, еще более заросший, чем обычно. Интересно, сколько Хэнк спал? И что было во сне, а что — нет. Сейчас трудно было различить. Ему нужно пару минут, чтобы устаканить. Он на станции. Не на Земле. — Нам пришлось её собирать, вот этими руками. — Где… Он хотел спросить, где Коул, но память возвращалась быстро. Он уже прекрасно знал, где Коул, ещё не успевая закончить предложение. Он там же, где и был последние три года. Пересохшее горло и язык, которым до этого как будто старательно натирали наждачку, не помогало. Во рту было кисло. Рот. Дурацкое лицо. Так. Он проговорил еле-еле, сражаясь с заплетающимся языком: — Меня как будто чем-то накачали. — «Безопасные для человека излучения», они такие, — сказал Гэвин с такой интонацией, что Хэнк против воли фыркнул. — Что было? — Ты взбесился, прямо посреди всей этой хуйни, с торчащими из стен, ну знаешь, такими, штуками. Хэнк кивнул. «Взбесился». Ему не нравилось это слово, от этого слова несло отцом. — Пластиковый парень по связи пересказал в двух словах, что происходит, сказал, чтоб мы не спускались, потому что — ну очевидно почему, да? Нас бы, скорее всего, тоже зацепило — потому что безопасное для людей излучение, как оказалось, соседствовали с небезопасным для людей излучением. Ну и ты… — Гэвин замялся, — говорил вещи, в микрофон. Так что было понятно, что он не врёт и все плохо, по крайней мере, про то, что ты взбесился. Опять «взбесился». Интересно, Коннор тоже именно так сказал? — Ну и он тебя вытащил. Ты, короче, отбивался, но он дотолкал тебя к секторам во втором блоке, там ты уже перестал отвечать — и он сказал, что ты вырубился. Хэнк посмотрел на себя сверху вниз — руки были на месте. Ну, что же, с этим Коннор явно справился лучше него. Хэнк прочистил горло. — А ебаная проводка? — Он сам починил. Одной рукой, значит, справился, робот-неудачник, который не умеет распознавать излучения. — И мы не развалились? Гэвин пожал плечами, и у Хэнка к горлу опять подкатила тошнота. — Пока нет. — Гэвин замолчал. — Мы полетим через два часа. Тина улаживает дела с Землёй. Я сказал ей, что ты… Он махнул рукой, Хэнка снова замутило. Не надо так делать. -… в сознании. — Ага. — Наш пластиковый друг проверяет шаттлы. Хотя я бы ему такую работу не доверил. — А ты что делаешь? — Контролирую, чтобы ты не подавился рвотой во сне. Очевидно же. Хэнку хотелось сказать, что для такой работы лучше подошёл бы Коннор — он же считывает жизненные показания команды, но он не сказал. Он сощурился, улыбнулся и спросил: — Слушал, как я дышу во сне, а? Гэвин замер с по-детски удивленным лицом. Потом дернулся и выпятил грудь — его лицо пошло пятнами. Это не было красиво и не было привлекательно, но он был какой-то совершенно беспомощный и искренний эти пару секунд, даже если это продлилось только пару секунд. Он так легко краснеет, почему Хэнк так редко этим пользовался? — Я сегодня убирал за тобой рвоту, старик, иди нахуй. Дверей на станции все ещё не было. *** «У тебя час, чтобы привести себя в порядок, потом выдвигаемся» — бурчал Гэвин в наушниках, — конец связи». Гэвин отключился, Хэнк остался. И, что важнее, остался Коул. Хэнк не расклеился в одну секунду. Он не торопился, у него был час, у него было время. Он пару минут раздумывал, не связаться ли с Тиной, не узнать ли, как она справляется — но остался сидеть, катая планку наушников между пальцами. Это был чертовски комплексный приход. Его давно не выбивало из колеи так сильно, давно не сносило его оборонительные стены с такой равнодушной лёгкостью, но и воздействию мало изученного чудо-излучения он раньше особенно не подвергался. Хэнк видел лицо Коула, так чётко. Оно хранится где-то у него в голове, значит? Даже если он не всегда может мысленно его представить, связать все отдельные черты Коула в одно лицо. Где-то там оно есть? Может быть? Мир мутнел, но Хэнк сморгнул и сделал вдох, еще один, еще. Он думал об этой кривой искаженной реальности, которую увидел, и теперь его снова тошнило. Они вряд ли станут забегать друг другу на дружеское пиво, когда это все кончится, так? Ну да и ничего страшного. У этих людей, которые ему преимущественно нравились, не было особых причин зависать с ним во внеурочное время. Если бы они могли остаться здесь вчетвером — впятером, если считать Сумо. Не навсегда остаться, но так, по работе. На время. Его, наверное, слышно на другом конце станции — он подумал отстраненно, размазывая слёзы по лицу — они отделялись от его глаз, от его щёк дрожащими пузырями, и он не мог не спрашивать себя: они так и останутся здесь? Потому что он не станет ловить и глотать собственные слёзы просто чтобы сделать вид, что их тут никогда не было. Он хотел кричать, но больше не мог, его сдули, как шарик. — Это неподходящее время? — спросил голос. Пауза. Сердце у Хэнка провалилось в желудок. — Я собираюсь извиниться. Хэнк не услышал, как отходит переборка. Может, его действительно было слышно на другом конце станции. — Ну заходи, раз пришёл. Он шумно втянул носом воздух и вытер лицо, как смог. Ладонью, локтем. Чуть выпрямился, откинул голову назад, поднял на него глаза. Ну смотри, раз пришёл. Коннор вплыл вовнутрь и удержался за поручень под потолком. Переборка с лёгким шорохом стала на место. — Что, — спросил Хэнк, — не только у тебя в голове тонкая настройка? Коннор поморщился, не отпуская руки. На это оказалось так приятно смотреть, что Хэнк улыбнулся. Настоящая трагедия. Что, не могли пристроить его дома, на Земле, к какому-нибудь богатому инвалиду? Обязательно нужно было швырять его в космос? Да что он такого натворил? — Что ты такого натворил? — спросил Хэнк. Он чувствовал себя слабым, слова в нем не держались. — Я еще не извинился. — Успеешь, — он чуть не сказал «я никуда не ухожу», конечно, он не уходит. Они улетают через два часа — уже, наверное, даже меньше. Коннор смотрел, Хэнк сейчас был не в состоянии дешифровать его выражение. Он просто спросил: — Ну, что ты сделал? — получилось тише, чем он собирался. Коннор ответил ему в тон, негромко: — Я вам уже говорил, я оказался недостаточно продуктивен. Хэнк махнул рукой: — Ерунда. Ты? Не продуктивен? А как же отломанные конечности, два сеанса экзорцизма и один неплохой сеанс игры в космического уборщика? И все за твою первую неделю в космосе? Он не мог оторвать глаз у Коннора от лица. Таким оно было сложным. — Вы шутите, — медленно сказал Коннор. — Да. — Потому что если вы не шутите, то я нахожу ваши слова оскорбительными. Коннор поморщился снова: — Впрочем, я в любом случае нахожу их оскорбительными. Если вы думаете, что я рад проваливать свои миссии — вы ошибаетесь. Хэнк снова потянул руки к лицу и фыркнул в них. — Я хотел поговорить, — сказал Коннор твёрдо. Негромко, просто, с такой уверенностью, что Хэнку захотелось развернуться, выйти и оставить его здесь одного — пусть разговаривает, Хэнку не жалко. Но он все равно спросил: — Ага, и о чем, например? — Вы, люди, такие хрупкие, — Коннор сделал паузу и добавил: — Я не хотел, чтобы это прозвучало как угроза. Хэнк смотрел выжидающе и пытался не улыбаться. — Тебе руку отхреначило. Помнишь ещё? — Как вы думаете, если бы руку «отхреначило» вам, вы бы смогли через семнадцать часов восстановить её и её работоспособность в полном объёме? — Неа, я орал бы «мамочка», истекал кровью, мочой, и, скорее всего, умер бы от шока. — Не умерли бы, — уверенно сказал Коннор. — Но вам понадобилось бы время и силы, чтобы восстановиться, без участия профессиональных медиков на станции это было бы проблематично. — Если хочешь убедить меня в том, как это заебись, что у нас троих теперь не будет работы, потому что иначе мы могли бы тут пораниться и умереть — не утруждай себя. Я понял. Вы лучше. Вы сильнее, вы ломаетесь, как бумажные, но вы надежнее. Я понял. Он не это хотел сказать. Так? — Вам нужно обратиться к специалисту. Хэнк рассмеялся, не сдержался: — Это не лечится, это моя личность. — Нет, Хэнк, я серьёзно. Вам нужна помощь. Хэнк посмотрел на него. Он чуть не сказал: и что? Ты предлагаешь мне свою? Потому что конечно же ничего Коннор не предлагал. Хэнк прогнал ладони по коленям, вытирая их о ткань комбеза: — А это, парень, уже не твоя забота. Коннор смотрел серьёзно. Надо было пошутить про злость, аневризму и «не держи в себе»… — Если вас это успокоит, рано или поздно в широкое употребление введут медицинских нано-ботов и человек снова сможет продуктивно работать в местах с повышенным риском для жизни. — Мы и так неплохо справлялись. — Вы правы, Хэнк. Неплохо. Но недостаточно в условиях современной земной экономики. — «Вы правы, Хэнк», — передразнил он, — обращайся уже ко мне на «ты», ради бога. Чувствую себя старым. — Вам пятьдесят три. — Я знаю. Не надо это так говорить, как будто я ископаемое. Они смотрели друг на друга прямо, и Коннор сказал: — Я прошу прощения, что поставил твою жизнь под угрозу. «Твою». — Но ты же «не мог знать». «Совершаешь ошибки». Что там ещё? Отправил отчёт в Киберлайф, — трудно было понять, он пытался не улыбаться, или заставлял себя улыбнуться. Но лицо болело. Он, оказывается, злился — вот это была новость, он сразу и не заметил. Самое время было вести себя как мразь. Коннор, кажется, молчать не собирался, он пригладил волосы ладонью — бесполезное занятие — жестом, которого Хэнк у него раньше не видел: — Предыдущий случай не ставил под угрозу жизнь экипажа. А этот поставил, за это я обязан извиниться. Зачем ему вообще приглаживать волосы? Ещё и так демонстративно. Стоп. Мысль ускользала, мысль хотела остаться у Коннора на волосах, и плевать, что он там говорит своим нелепым голосом. Хэнк сделал над собой усилие и вдумался. А когда вдумался, засомневался, что услышал все правильно. — В смысле не ставил? Насколько я помню, тебя там самого колбасило, будь здоров. — Я — не часть экипажа, Хэнк, — он не сказал это мягко, он сказал это спокойно, как говорят: нет, я не могу сегодня, давай завтра. Да ладно ему, он же не может это всерьёз… — Ты шутишь. — Нет, — Коннор, кажется, даже не издевался, просто говорил, как есть. — Я не субъект, Хэнк. Я не член экипажа. Я заменяем. Это «как есть» звучало отвратительно. — Мы все заменяемые, — Хэнку не хотелось сдаваться. — Для людей это просто выражение, а меня заменят идентичной копией. Подожди. — Тебя же сняли с производства, ты сам говорил. — Они успели сделать парочку. — Тебя. — Парочку меня. — Иисусе, — выдохнул Хэнк, а потом сказал без паузы: — у меня сын умер. Это прозвучало, как старый мем, и Хэнк тихонько рассмеялся, пытаясь не встречаться с Коннором взглядом. Хэнк замолчал, Коннор молчал. Молчать, оказывается, было невыносимо. — Что это за хуйня была? Такое ощущение, что я словил приход? Для тебя оно было так же? В смысле, ты видел какую-нибудь хуйню, смесь из воспоминаний и бессмысленной срани, которым мозг заполнил пробелы? Говори хоть что-нибудь, — увещевал мозг, — любую хуйню. Коннор подобрался и наклонился вперед: — Ты видел сына? Или не подобрался. У Хэнка перед глазами было сюрное синее солнце, и двор, и тело — и ему сейчас трудно было определять, с каким выражением на него смотрят. А он легко перешёл на «ты», да? Хэнка кольнуло разочарованием: он, кажется, надеялся, что Коннор будет сбиваться. — Видел. Что от него осталось. Слушай… Коннор сказал: — Я ничего не видел, — и Хэнку понадобилась пара секунд, чтобы сообразить. — Ничего? Ни как летишь сюда, ни как проебался на прошлой работе? Хэнк мысленно отвесил себе подзатыльник. — Нет. Множественные ошибки. Как результат — я потерял координацию и потерял возможность воспринимать пространство адекватно. Больше ничего. Хэнк нервно улыбнулся: — Он упал. Коннор посмотрел ему в глаза и Хэнк усмехнулся: — Я, может, и хотел бы пошутить про стояк сейчас, но мой сын, он упал. Полез за мной на крышу, не удержался и разбился. Об асфальт. Никто не виноват. Он проговорил последнее чётко. Чёрт, он и забыл, насколько это заученная фраза. Разбудить его посреди ночи — он скажет: никто не виноват. Гравитация, безжалостная ты сука. — Расшатанная лестница — полез за мной на крышу и не удержался. Раз… — он сглотнул с трудом, горло решило, что хватит его слушаться, — неудачно приземлился, умер моментально. Так можно было перечислять вечно — полез упал, умер, они вызвали скорую, полицию, гробовщика… — Ничего уникального, — он не совсем знал, как остановиться, когда уже начал говорить, голова услужливо подбрасывала новые слова, а язык уже развязался. — Сколько детей каждый день умирают по глупой случайности? Только не гугли, не при мне, я не… Это не вопрос. Вопрос, то есть, но он риторический. Коннор молчал. Хэнк не поднимал на него глаз. — Я бросил работу в полиции и убрался с Земли. Конец. Коннор сказал медленно: — У этого излучения тоже был малый радиус воздействия. Сто метров — тебя просто нужно было переместить, и этого было бы достаточно. — Я жив, — сказал Хэнк. — Ты меня переместил. — Мне жаль. Что переместил? Что я жив? Хэнк просто кивнул: — Да, люди так говорят, когда сказать больше не чего. — Мне действительно жаль, Хэнк. — Мне тоже, парень. Лучше бы я там остался. — Спасибо, что меня вытащил. Хоть и зря. — Благодарность принята. Надеюсь, это не понадобится, но обращайся. — Ты никак не можешь отсюда убраться? Коннор смотрел серьёзно: — До отправления примерно час, я могу ещё раз проверить готовность шаттла, если тебе нужно побыть в одиночестве. — Нет, я не это… Не в этом смысле. — Хэнк быстро махнул рукой, и его опять замутило, — Отсюда, со станции. Раз уж ты так не хочешь тут работать… — Я этого не говорил. — Раз уж ты хочешь свалить отсюда к людям — ни за что не поверю, что нет ни одной группы, которая борется за права андроидов. А то они, по-моему, отправили тебя в пожизненную ссылку, — добавил Хэнк, потому что дурак. Потому что устал. Потому что когда ещё говорить про мёртвых детей и безрадостное будущее, если не после срыва? Самое время. — Юридически моё существование не считается жизнью, — если бы Хэнк не знал, он мог бы решить, что Коннору все равно, так спокойно он это произнёс, таким дежурным тоном. — Херня. — Замечательный аргумент. Хэнку не нужно было смотреть на него, чтобы увидеть, как у него искривились губы. Он, впрочем, все равно посмотрел. Лицо у Коннора было такое невыносимо скептическое, что ему страшно хотелось улыбнуться в ответ. Можно тебя забрать? Пусть тебя спишут, давай тебя спишут, и вернешься на Землю? Что ему нужно? Питаться от розетки? Интересно, может ли он разорить одного старого бывшего копа счетами за электричество? Его можно было бы нарядить во что-нибудь человеческое: в рубашку, джинсы — во что-нибудь нормальное, чтобы без треугольников, мать их. Хэнк даже так и не узнал, есть ли у парня пальцы на ногах. Может, у него под одеждой — просто серый каркас, потому что зачем вообще тратиться на что-то другое, если по работе ему не придётся ни перед кем раздеваться. Человеческого на первый, на второй и на третий взгляд лица и таких же человеческих ладоней — вон даже вена идёт от запястья к костяшкам — вполне достаточно, чтобы сойти за человека в комбезе под горло. Он попытался представить его у себя дома, как новую деталь интерьера — безумно дорогую лампу, которую он незаметно вынес, пока хозяева отвернулись. Киберлайф, отвернитесь. — Ты не… Нет, забудь. Ему почему-то легко представилось: выходной, они с псом — какой дом без пса; у Хэнка тысячу лет не было собаки — вернулись с прогулки, чтобы застать его скучающим за кухонным столом, посреди острова конспектов и учебников. У него на рубашке воротник с одной стороны задрался, и над расстегнутой пуговицей виден край растянутой футболки с надорванным горлом. Он бы стучал себя карандашом по губам, и если бы Хэнк подошёл совсем близко и спросил бы: «ну, как политология?» — он бы улыбнулся, и показал жестом мол, ну так, ничего. А если бы хэнкова ладонь каким-то образом оказалась у него на щеке, а потом скользнула к горлу, он бы закрыл глаза и прижался бы к ней, чуть, самую малость, приоткрыв рот. И Хэнк бы смотрел сверху вниз, как Коннор из-за него, только из-за него, ярко и легко краснеет. Да. Конечно же. Обязательно. Вот просто так бы все и было. Ты хочешь помочь? Или хочешь себе молодого парня, который бы зависел от тебя во всем? Он бы не зависел. Что значит парня? (От мысли о чужой прохладной коже под своей ладонью, подушечки пальцев у него закололи.) О чем ты, блин, думаешь? Что за фантазии о молодых горячих студентах, которые займут место у тебя в доме, станут кормить твою собаку, когда тебе будет лень, — и будить тебя по утрам, чтобы ты уже вымелся наконец-то на работу, ради Бога, блядь. Роботов не берут в колледжи. Роботы не учатся по учебникам. И он не будет закрывать глаза и дышать тяжелее просто потому, что ты до него дотронулся. Хэнк вытер лоб о плечо. Но жить с кем-то в одном доме было бы неплохо? Спрашивать: ты не забыл ключи? Во сколько ты вернешься? — Хэнк? Он сфокусировал взгляд — Коннор смотрел, сморщив нос. Реальный Коннор, механический. Настоящий. Тот, который вообще краснеть не может. Не может же? — Прости, я задумался. Думаешь, — он рассмеялся, — один комплексный приход – и вот ты уже понял жизнь, и все у тебя будет заебись теперь. — Думаете, можно понять жизнь с помощью одного бэдтрипа? Хэнк поднял на него глаза. Откуда Коннор вообще может знать слово «бэдтрип»? Хэнк скривится. Точно. Откуда еще, спасибо гуглу. — Вещи не происходят просто для того, чтобы люди что-то поняли. — А ты оптимист, — сказал Хэнк ровно. — Дело не в оптимизме. — Не знаю. По-моему, как раз в нем. Но кто я такой, чтобы тебе рассказывать. Пошли. — Хэнк хлопнул ладонью по колену, — По-моему, пора. *** Они сгрудились у шлюза, Хэнк закинул рюкзак вовнутрь, и Коннор сказал у них за спинами: — Мне приятно было с вами работать, — они обернулись, все трое, как по команде и молча на него посмотрели. Да, точно. Они улетают — он остаётся, один, на полуразрушенной станции, где сделай шаг вправо, шаг влево — вляпаешься в какое-нибудь всратое излучение, и это ещё если забыть о старой доброй радиации. Чёрт знает, о чем думали детишки, об этом ли, нет, но в ответ они нестройно промямлили: — Ага. — Конечно. Тина перебрала руками по поручню, подтянулась ближе — Коннор не пошевелился, только смотрел на нее внимательно темными глазами, когда она придвинулась к нему, обхватила за плечи и сжала. Хэнку показалось, он слышал хруст. — Береги себя, пластиковый парень. Не теряй руки. Коннор аккуратно положил ладони ей на голые лопатки у лямок майки — не насмерть его значит заобнимали — и закрыл глаза: — Я постараюсь, мисс Чэнь. Она хлопнула его по плечам и отпустила: — Ну все, выдвигаемся. Гэвин выглядел так, как будто хотел что-то сказать. Он стрельнул взглядом в Хэнка — махнул рукой и нырнул за Тиной в пристыкованный шаттл. Они остались одни. Хэнк просто смотрел на Коннора пару секунд, запоминая, что ли: одна рука на поручне, ноги парят над полом, волосы вьются, глаза тёмные, лицо дурацкое — как будто этой недели не было. Только теперь их двоих как будто поменяли местами — и к тому же они больше не знакомились, теперь они прощались. Его нелепое лицо теперь нравилось Хэнку больше, чем неделю назад. Даже к голосу он привык. Хэнк подтянулся вперед и протянул ему руку: — Береги себя, парень. Коннор её принял: — Хорошо. Надеюсь, что однажды ты сможешь справиться с тем, что с тобой случилось. Улыбка у Хэнка получилась кривой. Конечно. Он просто не мог не сказать кто-нибудь другое, конечно — но у Хэнка все равно сдавило грудную клетку, так, немного. Руки покалывало, но это старость, наверное. Коннор его не отпустил. Это было… неплохо. Странно, но неплохо. — Слушай… Хэнк пошарил глазами в поисках чего-то, хоть какой-нибудь темы для разговора — коридор ими явно не располагал. Стены? Поручни? Как тебе нравится перспектива провести здесь ближайшие годы? Его гарантия рассчитана на годы? Хэнк скользнул взглядом к их ладоням — и замер. Рука у Коннора была белая. Почти как тогда, в тот раз, когда он трогал его за лоб — и когда ему показалось, что он кого-то целовал, чей-то пластиковый рот. Чёрт. Он сказал, медленно, пытаясь взять под контроль голос: — Эй, Коннор, — он кивнул на их руки, — это же сбой? Вот это, белое. Кожная дисфункция. От Тины с тобой такого не было. — Если это сбой, слушай, я… — он замолчал. Он не знал, что он «он». Коннор смотрел вниз, на их руки. — Это сбой, — согласился он медленно. А потом осторожно сжал пальцы на хэнковой ладони, осторожно, почти бережно — у Хэнка успела пронестись в голове картина: хрустящая, стонущая переборка, которую сдвигают с места. Коннор его отпустил. Рука Хэнка осталась висеть, неприкаянная. Коннор улыбнулся и слегка постучал по переборке: — Давай, Хэнк, пора домой. Хэнк потянулся вперед — он просто хотел что-то проверить. На ощупь щека у Коннора, как и рука, была жёсткая, Хэнк тронул её пальцами и белое пятно размером с металлическую монету, когда такие ещё ходили, господи, какой же он старый, расплылось по конноровой скуле. Хэнк спросил голосом хриплым, как будто от слишком долгого молчания: — Это ничего? Коннор спокойно ответил, глядя ему в глаза: — Это ничего. Значит, андроиды всё-таки могут краснеть. — Тебе лучше не задерживать команду, — сказал Коннор не отодвигаясь, не двигаясь. Хэнк почувствовал, как под пальцами двигаются искусственные мышцы его лица, ну, может, не мышцы, что бы оно ни было. — Да, точно. Ага, — отпустить теплый пластик оказалось непростой задачей. Коннор продолжал смотреть, чуть склонив голову. — Разгуляешься тут, без надзора противных человеков? — хрипло спросил Хэнк. Его повисшая рука теперь казалась пустой и онемевшей. — Разгуляюсь. — Тебе стоит, ну, знаешь, разгуляться. Коннор кивнул. Господи боже, Хэнк даже прощание умудрялся похерить. — Тогда я… — Да. — Хорошо. За столько лет привыкаешь к дурацким мыслям. Вот сейчас Хэнк сделал шаг назад и, пока перегородка не сдвинулась, успел подумать, глядя на Коннора в пустом проеме: черт, а ведь сейчас я в последний раз его вижу. Перегородка с тихим шорохом закрылась. Внутри шаттла Тина перепроверила крепления. Хэнк занял свободное место, перекинул ремень поперёк груди и пристегнулся. Ему нужно было подышать, он собирался подышать незаметно, если получится. Тина постучала пальцем по микрофону: — Слышно меня? Мы готовы. Динамик сказал чётко: — Понял, мисс Чэнь, удачной посадки. Связь прервалась. Тина щелкнула тумблером: — Ну. Поехали. Хэнк закрыл глаза.