Home

Юлий волнуется. Он удобнее перехватывает ножницы и замирает. Это ведь не так сложно, да? Он справлялся с вещами и посложнее, но руки предательски подрагивают, и парень хмурится, смотря прямо перед собой. — Что-то не так? — Михаил выгибает бровь, смотрит с легкой усмешкой из зеркального отражения. — Не заставляй себя, я могу сам. — Все в порядке, — подросток делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Затем так же медленно выдыхает и, наконец, приступает к работе. Проводить по пепельным прядям рукой, зарываясь в них пальцами, было до дрожи приятно, и видит Бог, он никогда бы не согласился на это по собственной воле. Брат одним своим видом напоминал ему о доме. О белом-белом снеге, в котором ноги утопали по самое колено, если не выше. О том, как они дурачились, играя в снежки. Как Миша еле сдерживал смех, вытаскивая младшего из сугроба, в который тот провалился по невнимательности. О том, как спокойно было во время снегопада. И как они сидели у дома, грея друг друга и наблюдая за падающими снежинками. Юлий пару раз пытался поймать их языком, на что получил выговор от матери и смешки от старшего брата. Михаил был похож на снег, что окружал Догвилль. С одной только разницей — брат был теплым. Пряди одна за другой падают на пол, а Юлий с каждым движением чувствует себя все увереннее. Краем глаза он замечает в отражении, как Михаил довольно жмурится. Мужчина чуть запрокидывает голову назад, подставляясь под руки, что бережно касаются головы. Он так соскучился по тактильным контактам. По прикосновениям, что несут собой лишь тепло и покой. Юлию все еще непривычно видеть вместо обычной голубой радужки что-то такое инородное для их мира. Что-то, чего по-хорошему не должно было существовать. Потому он старается смотреть только на брата. Он закрывает глаз челкой, прячет его от посторонних взоров, но прежде всего — от себя самого. И не может возразить, когда Михаил аккуратным движением убирает мешающие прядки с лица и смотрит. Смотрит так, будто все абсолютно в порядке. Будто все это правильно. Юлию необходима такая поддержка. Безмолвная, но такая надежная. Передние пряди обрамляют лицо и на миг у Юлия перехватывает дыхание. Он, наконец, понимает, почему брат так настаивал. Из отражения на него смотрит тот же юноша, что тогда, десять лет назад, казался очень-очень взрослым. Казался тем, кому все и всегда будет нипочем. На деле же он был ребенком, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Взять на себя ответственность за их семью. Вместо отца. Юлий понял это только спустя годы. Он откладывает ножницы в сторону и издает тихий смешок. Смотрится в целом неплохо, но пара непослушных прядей все же выбиваются. Впрочем, так ведь было всегда, да? — Хм, — Михаил поворачивает голову, внимательно осматривая проделанную работу. — Получилось лучше, чем я ожидал. Мужчина хрипло смеется, видя, как младший недовольно хмурится. Ему кажется, что еще немного, и тот надует щеки. Совсем как в детстве. Юлий, впрочем, быстро сменяет гнев на милость, замечая улыбку брата. Он давно не слышал его смех. В груди щемит от переполняющих чувств, там тепло. Так тепло, как не было никогда. Повинуясь секундному порыву, Юлий обнимает брата за шею, носом утыкаясь куда-то в макушку, и прикрывает глаза. От него пахнет мятой и чем-то еще, чему Юлий не может дать названия. Это далеко не тот трупный запах, что исходит от вампиров. От него не осталось и следа, а Михаил… Он снова пахнет домом. — Юлий, — мужчина касается пальцами сомкнутых на шее рук, а Юлию хочется разреветься как маленькому ребенку. Брат здесь. Он жив, и теперь они смогут все. Они справятся. Вместе. — С возвращением. — Я дома.