Home

Света от керосиновой лампы едва ли хватает, чтобы осветить комнату. Она утопает во мраке. Черные тени танцуют на стенах в причудливом танце, вытягиваясь и деформируясь. Тянут свои тонкие руки, но всегда замирают. Не касаются. Когда-то давно он так же наблюдал за извивающимися языками огня в маленьком камине. Кажется, его кто-то гладил по волосам и что-то тихо шептал на ухо, чтобы он скорее уснул. Михаил помнит лишь обрывками, ощущениями, но никак не может собрать картину воедино. Воспоминания о прошлом, о матери, отце, жителях деревни — все они померкли, выцвели. Осталась лишь кровь на белом снегу и испуганный взгляд голубых глаз. Юлий под ним замирает, ждет, и смотрит так доверчиво, что в груди становится тесно. От тусклого света он кажется не таким болезненно-бледным, как обычно, а шрамы — два рубца — почти теряются на общем фоне. У Юлия гладкая кожа, впалый живот и тонкая шея. Его ребра можно пересчитать пальцами, что Михаил и делает, легко надавливая на каждую косточку. И слышит тихий всхлип. Младший пытается держать эмоции под контролем, но его почти трясет от прикосновения холодных пальцев к разгоряченной коже. Михаил знает, что это не особо приятно. И он бы остановился, но Юлий сам тянется к нему, вцепляется тонкими пальцами в плечи. Безмолвная просьба не уходить. Не оставлять. Только не снова. Они еще не скоро смогут угомонить своих демонов. Боль, переживания, отчаяние и страх. Страх вновь потерять только обретенное счастье. Лишиться островка спокойствия в этом океане вечных бед. Михаилу противно от себя самого. Он поднимается выше, едва касается пальцами шеи и вновь ведет вниз, нащупывая один из шрамов. След от пули. Он не помнит, сколько раз уже прижимал к себе хрупкое тело, до хруста стискивал в объятьях и как обезумевший повторял это чёртово «прости». И все равно этого было ничтожно мало. Юлий в такие моменты обнимал его за шею, гладил по вновь коротко стриженым волосам. Шептал на ухо всякие глупости, тихо смеялся и раз за разом повторял, что все хорошо. И что его шрамы не идут ни в какое сравнение с теми, что носит на своем теле брат. Губы у Юлия обветренные и искусанные. Михаилу нравится проводить по ним языком, в попытке зализать небольшие ранки. Нравится чувствовать, как тело под ним выгибается, прижимается ближе. Нравится слушать тихие стоны у самого уха. Видеть, как Юлий жмурится и вновь терзает и так израненные губы. Чувствовать, как острые зубы впиваются в плечо, а на утро слушать неловкие извинения. Ощущать всем своим существом эту нежность и покорность. Он знает, каким холодным и колючим может быть Юлий. И потому видеть его таким особенно приятно. Еще приятнее осознавать, что такой он только рядом с ним. Это немного тешит эго, хоть Михаил и пытается заглушить эти чувства. Особенный. Единственный. Они валятся на испачканные простыни, переплетают пальцы и смотрят друг на друга, пытаясь восстановить дыхание. Юлий придвигается ближе, удобнее устраивается на братском плече. Так им обоим проще уснуть. Так не мучают кошмары. Так кажется, что у них нормальная жизнь. Михаил почти невесомо целует брата в висок и прикрывает глаза. Ему снится зимний лес и волчата, что играют на заснеженной поляне.