Why do teenagers cry?

Возможно, название этой истории может сбить читателя с толку. Что за Есенин? Речь ведь идет о корейской группе NCT, а именно о двух парнях, состоящих вместе в двух саб-юнитах. О двух парнях, постоянно спорящих. Их любовь, наверное, одна из ярчайших, она горит так, что её просто нельзя не заметить или потушить. И, на самом деле, не важно, это любовь братьев или любовь молодых людей, какую им присуждают шипперы. В этой истории речь пойдет о Марке Ли, почему-то очень любившим поэзию Есенина. Когда он читал её, по телу шла приятная дрожь, и сердце будто в пятки улетало, и глаз отвести от листа бумаги никак не получалось, и сердце отчего-то начинало биться чаще и как-то громче. Марк уверен, что слышал его стук собственными ушами, пока пальцы, изрезанные мозолями от струн любимой гитары перелистывали странички старой потрепанной книги, годов так семидесятых прошлого столетия. Ли был музыкантом, правда, не особо знаменитым, зато довольно популярным среди обоих полов. Почему, он сам не совсем понимал, но был очень даже доволен, все-таки век двадцать первый, двадцатилетним гетеросексуалтным девственником быть - это просто преступление. И, будучи, довольно влиятельным на молодежь, пусть и аудитория у него поместится в небольшой класс литературы в среднестатистической школе, он старался не гнаться за идолами этого мира, но и не совсем от них отставал. Минхён, а именно так прозвали его в Южной Корее, часто пел о любви, и в песнях его проскальзывала какая-то депрессивная манера и, как будто, переданный ему через книги легкий почерк Сергея Есенина. Да, и его стихи он на музыку тоже клал, хотя и не часто, всё-таки стихотворения и поэмы предназначены для чтения, неторопливого, вникающего, внимательного. Не оставлял он и темы одиночества, отчаяния, отстраненности, непонятости обществом, и другое, что всегда мучает молодежь. Часто в мелодии терялась надежда, тщательно спрятанная и раскрашенная под что-то другое. Надежда людей оставлять не должна, пусть то надежда на лучшее будущее или надежда на то, что в магазине еще не раскупили любимые шоколадки. Вот шоколадки и правда были больной темой. Повезло Марку родиться во времена процветания мнимой толерантности, изувеченного боди позитива, перенаселения, великой студенческой депрессии, остро ощущающейся в России. Да, и там он побывал. К слову, Марк - канадец. Но он очень любит путешествовать. Каких-то мировых туров у него нет, да и у него для этого никаких продюсеров или вроде того нет. Он сам по себе. И кроме попутного ветра ему ничего не надо. Ли любит любить. Да, звучит просто ужасно по правилам русского литературного языка, но по-другому это выразить просто нельзя. Он любит не секс, он любит чувствовать, как кто-то забирает кусочек его сердца. Так вышло, что за несколько лет он уже потерял половину своего сердца точно. С таким, наверное, не живут, но любовь прекрасна в любом виде, даже если этот человек не обращает внимания, он все равно есть и так приятно это осознавать. Пожалуй, сейчас Марк влюблен. Влюблен так, как ещё ни разу в жизни. Кстати, на данный момент ему двадцать пять, но из любовниц у него только гитара. Влюблен он в парня, хотя точно был уверен, что свой пол его не привлекает. И не просто парня, а в парня-сказку. Ну, так считал музыкант. Его звали так мягко и нежно, так сладко, что хочется постоянно называть это имя, просто повторять его бесконечно долго, с разными интонациями, чувствами и красками. Его звали Ли Донхёк. Вам, наверное, кажется, что это самое обычное корейское имя, ничем не отличающееся от других, но Марк был уверен, что на свете имени красивее нет, потому что одно его звучание вызывало какое-то тягучее тепло в груди, будто на секунду та утраченная с годами половина сердца дополнялась, и оно могло стучать как раньше. Марк часто думал о глазах Донхёка, которые тот прятал за тёмными очками или атласными лентами, чаще всего черного или красного цвета. Он видел их всего пару раз, но никак не может забыть да и не хочет, наверное. Эти пушистые черные как глубокая ночь ресницы, кажущиеся такими мягкими и длинными. По-любому ему завидуют все девушки этого мира, таких ресниц Ли не видел ни у кого. Эти тёплые карие глаза, цвета горячего шоколада, принесённого рано утром в постель любимым человеком, или, может, даже просто молочного шоколада, подаренного на Новый Год матерью, потому что главный подарок принесет Дед Мороз. Эти тёмные чарующие зрачки, в которых канадец согласен тонуть ежесекундно, лишь бы видеть их чаще, наблюдать за их быстрым бегом по поверхности помещения, будто они видят его в первый раз в жизни. Эти волшебные глаза заставляли сердце Минхёна застывать, а его самого медленно умирать, а что страшнее, желать этой долгой сладкой смерти. Марк любил аккуратные родинки, разбросанные по смуглому лицу, которое тот и не пытался выбелить, в отличии от других парней в его окружении. Ли был уверен, что его кожа на вкус шоколадная. Такая сладкая-сладкая, и на ощупь как подтаявшая мягкая плитка молочного шоколада. Ещё чуть-чуть и потечет по пальцам, по рукам, испачкает одежду. Растечется, и уже не соберешь. Волосы Донхёка на вид мягкие. Марк не проверял, но определенно очень хотел. Тёмно-русые длинноватые пряди изящно падают на прекрасное лицо, прячут проколотые красивые ушки с маленькими колечками-серёжками. Красивым этот парень бы и причесанный и растрепанный. Любой. Он любой проникал прямо в душу, в грудную клетку, и раздирал бедное сердце молодого музыканта. Хёк не худой. Худых тут было много. А он был такой один. На мягких медово-шоколадных бедрах не торчат накаченные мышцы, как и на покатых плечах, и предплечьях, так же покрытых родинками. Не торчали синие вены, разве что под локтями, и то не так сильно, как у его друга. Рядом с Марком Донхёк был, в общем-то, совсем мягким, особенно его живот, на котором не было видно линий кубиков пресса, но и не виднелось лишнего жира. В нем вообще ничего лишнего не было. Мягкие щеки, довольно тонкая, но мягкая талия, соблазнительные бедра. Он идеален для Марка. Минхён никогда не подходил к нему. Сидел за барной стойкой со своей любовницей-гитарой, лениво тянул из кружки пиво, и смотрел на то, как очередной посетитель бара касается своими грязными руками этого прекрасного человека, почему-то тянущегося к этим касаниям. Ли никак не мог понять, что заставляет Донхёка работать тут. Почему такой прекрасный человек даёт довольно взрослым мужчинам садить себя на колени, уводить в комнату на втором этаже? А ответ лежал на поверхности. У Донхёка была особенная ориентация. Ему не нравились ни парни, ни девушки, ему нравились деньги. И в особенности то, на что эти деньги можно потратить. И это так не укладывалось в голове Минхёна, что он предпочитал не верить в это, хоть и понимал, что шансов с этим парнем у него нет. С этим парнем, отказавшемся отрывать кусочек его сердца. С этим парнем, решившим забрать всю оставшуюся половину себе. - Привет, - над ухом раздаётся такой мягкий приятный голос, разливающийся теплом по венам. Марк вздрагивает от неожиданности, его пальцы застывают на верхнем уголке страницы, которую он собирался перелистнуть. Он медленно поворачивает голову в сторону источника звука и замирает. Он никогда не видел этих шоколадных глаз так близко. - Привет, - кое-как выдавливает канадец, прикрывая книгу, оставив палец там, где закончил читать. Кажется, юноша очень даже заинтересовался, от чего он отвлек музыканта. - Что читаешь? - Донхёк без вопросов садится на соселний барный стул, укладывая подбородок на ладонь, а локоть на саму стойку, - Что такого интересного, что сегодня ты ни разу на меня не посмотрел? - этот вопрос заставляет молодое сердце подпрыгнуть к горлу. Все это время его взгляды были пойманы и замечены. - Есенин, - коротко и не очень-то уверенно отвечает Марк, чуть наклоняя книгу, чтобы его прекрасный собеседник мог увидеть обложку. Тот внимательно читает красиво выведенные английские буквы, а потом написанные ниже русские. Русского языка он не знал, но всегда считал красивыми русские буквы. - Что же такого в Есенине, что заставило тебя отвести от меня взгляд? - обиды в его голосе не было, только неприкрытая заинтересованность. Марк не уверен, в нем заинтересованность или в Есенине, но она точно есть. - Я думаю, он меня понимает. Я не знаю, как это работает, но его стихи меня успокаивают, - Ли любовно ведет по корешку книги, закрывает её до конца, а потом поднимает взгляд на Донхёка. - Он тоже сидел один в каком-то второсортном баре-борделе и каждый вечер пялился на шлюх, точней на одну? - Ли так легко говорил, будто шлюха - это совсем не оскорбление, а что-то обыденное. - Не знаю, как он проводил свои вечера, но он очень красиво любил, - Марк замечает заинтересованный взгляд собеседника, в котором застыл немой вопрос, - Любить так приятно, даже если безответно. И понимать, что кто-то тебя любит тоже, хотя, мне никто в любви не признавался. - Мне тоже... - Донхек жмет плечами и взмахивает головой, откидывая волосы в сторону. - Хочешь, я признаюсь? - канадец смотрит в удивлённые глубокие карие глаза, набираясь смелости. Они будто правда её давали, потому что вскоре он был готов говорить, - Донхёк, я так люблю тебя, твои шоколадные глаза и мягкую кожу, пушистые ресницы и лёгкую походку, пухлые губы, всерда в персиковом блеске, и тысячи родинок на твоем теле, похожих на звезды, разбросанные по ночному чистому небу, - сердце периодически останавливается, снова звенит в ушах глухими ударами. Два карих глаза пораженно смотрят на него, выплеснувшего все свои чувства в лицо, будто дорогим вином, - Ну как, приятно? - Очень, - голос Ли стал тише, а оттого как-то мягче и хрипше, так красиво и сладко. Ещё ни один человек так искренне, так чувственно не признавался ему в любви. Было такое, что постоянные клиенты бросались фразочками вроде "Я так люблю тебя, малыш", но они были противными. От них хотелось отмыться, хотя Ли любил свою работу. И любил деньги. Марка он не любил, даже не знал, но его слова заставили пыльное сердце забиться снова, разгоняя застоявшуюся кровь по венам так, что смуглые щеки покрываются красным румянцем, - Как тебя зовут? - Марк, - канадец умирать готов от того, что этому человеку интересно его имя. Имя неприметного музыканта, беспамятно влюбившегося в проститута в затхлом барделе, по документам оформленном баром. - Марк, у меня сегодня выходной, - Донхек убирает прядь волос за ухо, задевая пальцем металлическое колечко на мочке, - А ты похож на человека, который очень хочет погулять со мной на канале. - Очень хочет, - Марк не верит своим ушам. Внутри становится так хорошо, тепло. Невероятно. Они идут вдоль небольшого канала в каком-то ближайшем парке. На небе луна полная, и звезды горят так ярко-ярко. Воздух так чист, что даже не ощущается. И в полной тишине слышен лишь звонкий смех Донхёка, из-за которого Марк готов плакать от счастья. При лунном свете этот парень-сказка ещё прекраснее. Канадец не может перестать на него смотреть. А он и не против. Только за, если честно. В этом старом парке, где редко появляются люди, Марк стал самым счастливым человеком на свете, когда под полной и удивительно белоснежной луной он впервые почувствовал вкус мягких губ Донхёка, вечно накрашенных персиковым блеском. Коснулся его ладней и мягкой, аккуратной талии. Разделил одно дыхание на двоих, рассматривая невероятно близко россыпь красивых родинок на любимом лице.