Наш финал зависит только от нас

POV Ксюша. Началась новая неделя. Мне было так хуево, что не передать словами. На меня навалилось все и со всех сторон. Начну с того, что еще на прошлой неделе мне позвонила сестра. Конечно, я не взяла трубку вовремя, потому что в тот момент была на съемках. Факт того, что она мне позвонила, уже заставил занервничать. Отношения между нами слабо говоря… натянутые. И когда она звонит вот так, не на праздник и без повода, это заставляет одновременно удивиться и до смерти испугаться. Позже, когда я перезвонила, услышала встревоженный и какой-то непривычно тихий голос сестры. Из непонятных сбивчивых речей я узнала, что ее муж, вернувшись из командировки, кроме диковинных специй привез какую-то странную, слава богу, не заразную, но невероятно быстро прогрессирующую болезнь. Сестра волновалась. Волновалась так, что позвонила даже мне. Я слышала по голосу, что она ожидает худшего. Я слышала, как у нее перехватывало дыхание после фразы «а что, если…», я слышала, как она тихо всхлипывала, я слышала, как она максимально спокойным тоном говорила своей дочери, что все хорошо. Конечно, я пыталась подбодрить ее, сказать что-то типа «не стоит опускать руки», но волнение сестры передавалось и мне. После разговора она пообещала перезвонить, когда в лечении появятся какие-то сдвиги. Мы попрощались. Я до сих пор жду звонка и радостного «ну наконец-то все закончилось». Какие бы отношения между нами ни были, она моя сестра и я по-своему люблю ее. Вторым фактором моих переживаний стала эта чертова атмосфера вокруг меня. Это касается не только Гороховой, о ней чуть позже. Сейчас я говорю о том, что окончательно стала пустым местом. Я физически ощущала, что превращаюсь в пустоту. Девочки меня не замечали. Они делали вид, что меня нет. Они буквально смотрели сквозь меня. Я никогда и никому, кроме себя, не признаюсь, что меня это задевало. Задевало так сильно, что хотелось по-детски залезть на табуретку и заорать во все горло «Я здесь, мать вашу. Посмотрите на меня!» Но я этого не делала. Я просто продолжала копить все в себе и тянуть за спиной, как неимоверный груз, который меня рано или поздно раздавит. Насчет ситуации с Аней… До недавних пор она была тем лучиком, который пробивается сквозь весь этот гребаный мрак и заставляет меня шевелить своим почти безжизненным телом, чтобы дотянуться до света. Сейчас же она потушила этот свет. Выключила лампу, которая казалась мне целым солнцем. После нашего разговора перед прошлым выгоном, Гора смотрела на меня зверем, обходила стороной и примкнула к компании девочек окончательно. Я видела искорки сомнений в ее глазах. Видела, что она все еще искоса поглядывает на меня и ждет каких-то действий или объяснений. Но я не могла действовать. Уже не могла. Я устала, черт возьми. Я просто очень устала. Я замечала, что Аня нехотя смеется над кажущимися сейчас глупыми шуточками Зарины, я видела, что в ее глазах нет никакого восторга тогда, когда в глазах Костиной его можно увидеть за километр. Я понимала, что Гороховой сейчас тоже нелегко. Я прекрасно чувствовала ее апатию почти ко всему и я удивлялась тому, насколько мастерски она ее временами скрывает. И вот, случилось то, что заставило меня принять решение окончательно и бесповоротно. Звонок от сестры. Снова. Тугой ком страха в животе. Принимаю вызов. Всего два слова бесцветным голосом и судорожный вдох. «Приезжай, пожалуйста». В следующую же минуту я звоню Яне и прошу взять мне билеты на ближайший рейс. Просить больше не у кого. Она, даже не задавая вопросов, делает все, как я прошу. И я безумно благодарна ей в тот момент. Кажется, девочки сидят не так далеко. И я уверена, слышат, как я по сто раз повторяю имя Яны. Мне страшно за сестру. Страшно, что она там сейчас одна с маленьким ребенком. И мне почти плевать, когда я вижу взбешенную Горохову в паре метров от себя. Почти. Поэтому после телефонного разговора я прошу рыжую на пару минут отойти со мной. Выходим в коридор гостиницы. Подумав, принимаю решение о том, что лучше выйти на улицу. Мало ли что. Стоим, обе вглядываясь в вечерние огоньки. По традиции предлагаю Гороховой сигарету, которую она, как ни странно, принимает. Даже подкуривает с моих рук, невесомо касаясь пальцами. Меня передергивает. От воспоминаний, от невероятной теплоты в груди, появляющейся каждый раз, когда она меня касается, от осознания, чем все может закончиться и, наконец, от разъедающей грудь тоски. Решаю сказать сразу. Без предисловий, без подготовки. Однако Аня начинает одновременно со мной, так и не закончив свою фразу: — Ксюш, я… — Ань, я скоро уеду. Мы говорим практически одновременно, и за эти секунды взгляд рыжей меняется с жалобно-обнадеженного до испуганно-безнадежного. Однако Гора берет себя в руки довольно быстро. Моментально надев на себя пластилиновую маску спокойствия, на выдохе произносит лишь тихое «понятно». — Ань, так надо. — это все, что я пока могу ей сказать. Это все, потому что я не хочу говорить об истинных причинах сейчас. Это все, потому что я не могу произносить вслух то, что с огромной вероятностью все-таки случилось. — Знаешь, так говорят парни, когда бросают очередную шалаву. — жестко усмехается. И этот смешок уже не похож на тот мягкий шелест, он похож на треск ржавой банки в подворотне. Хочется перебить ее, заткнуть. Хочется никогда больше не слышать этого звука. Хочется просто мысленно передать ей все, что я сейчас чувствую. Если бы это только было возможно… Из пересохшего горла вырывается только непонятный звук, который Горохова тут же обрывает. — Нет, заткнись, Милас. Послушай меня хоть раз в жизни. — и это звучит настолько властно, настолько четко и устрашающе грозно, что я не решаюсь перебить ее сейчас. Когда эта маленькая девочка, которая неимоверно боялась отношений и первое время даже шарахалась от меня, успела стать тем, кто диктует свои правила и смотрит на меня сверху вниз? Невольно распрямляю плечи, чтобы не казаться хотя бы самой себе такой маленькой и беззащитной. — Я поняла, что тут что-то не так еще с начала прошлой недели, когда ты начала всю эту херню. Тебе было абсолютно насрать на испытания, да и вообще на все, что тут происходит. Потом ты заявила про свой социальный эксперимент. Ты наигралась, да? Я тоже часть твоего эксперимента? — девушка говорит это все с настолько явной желчью и злобой, что я даже несколько ошарашена. Я не знаю, как в двух словах ответить на это все, я просто чувствую себя раздавленной настолько, что только успеваю открыть рот, прежде чем меня снова затыкают: — Можешь не утруждать себя ответом. Ты просто уже соскучилась по своей Яночке, да? Просто хочешь отвязаться от гопской малолетки и вернуться к своей шикарной жизни? Так пиздуй. Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу. После этих слов рыжая трясущимися руками швыряет непотушенный бычок на землю и, резко развернувшись, скрывается в тепле холла гостиницы. Я же, просто не в состоянии моментально переварить все и сразу, в какой-то прострации тушу бычок подошвой своего кроссовка. Через пару секунд, когда в моей голове окончательно складывается вся картинка произошедшего, я чуть ли не падаю на землю от бессилия. -Кажется, это худший день в моей жизни. — зачем-то проговариваю это вслух, а после слышу окончательно захлопнувшуюся дверь. Но я не в том состоянии, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Смотрю на свои руки, которые сейчас мелко трясутся. Я хочу что-то сделать. Я хочу исправить ситуацию. Я так много хочу. Хочу, но, наверное, практически первый раз в жизни, не могу. Я настолько вымотана эмоционально и духовно, что у меня просто нет сил. Позже. Позже я все исправлю. Только не сейчас. Другой вопрос, будет ли позже смысл хоть в чем-то? «Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу». А я надеюсь, что это не правда. Конечно, если рыжая так хочет, то она не увидит меня ни сегодня, ни завтра. И уж точно не послезавтра. Но я вернусь. Я еще объявляюсь, и тогда я точно буду полна сил и просто возьму и расскажу ей все так, как оно было на самом деле. POV Аня. — Кажется, это худший день в моей жизни. — это последнее, что я слышу от Милас. После разворачиваюсь и бегу в наш номер. Кажется, каждый мой шаг отдается у меня в голове так сильно, что создается впечатление, что это Милас сзади идет и вбивает в меня гвозди. Хватит с меня. Я понимаю, что наговорила лишнего. И я так же прекрасно понимаю, что в любом случае не смогла бы себя сдержать. Она с самого начала вызывала во мне столько эмоций, сколько не вызывал никто за всю мою жизнь. Все, что связано с ней, создает внутри меня ураган, дикий, бушующий, неусмиримый. И если я не выпущу его наружу, то, скорее всего, просто взорвусь. Меня убивало ее безразличие ко всему в последнее время. Меня просто замораживали изнутри ее холодные взгляды и отсутствие реакции. Меня разрывало на куски ее непонятное желание уйти, ее желание, как интерпретировал мой воспаленный мозг, просто-напросто избавиться от меня. Я не могла держать это в себе. Мои внутренние смерчи уже вовсю бушевали, желая расщепить сдерживающую их оболочку и вырваться наружу. И они вырвались. Вырвались вместе с желанием вывести Ксюшу хоть на какую-нибудь реакцию. Но ничего не вышло. И от осознания того, что я только что сделала, что я только что сказала, как я только что поступила… В общем, мне действительно хотелось, чтобы эти смерчи никогда не вырывались и все-таки разорвали меня на маленькие кусочки. Позже девочки заметили отсутствие Ксюши. Мы обыскали всю комнату, но ни следа пребывания одноклассницы не нашли. И я уже знала, что она ушла. Уже знала, что больше не вернется. И уже готова была перегрызть девочкам глотку за идиотские фразочки в ее сторону. В тот вечер я выпила. Из меня лезли наружу злоба, желчь, сарказм, ненависть… Все это я испытывала по отношению к себе. К себе и… Немного к ней. Еще одна защитная реакция. Я просто-напросто перевела стрелки. Это она виновата. Это она меня бросила. Это она ни слова не сказала… А кто ей не дал? Не важно. Она бы сказала, если бы хотела, если бы ей было надо хоть что-то, хоть кто-то… Мы дурачимся на улице. Записываем много видео, смешных и не очень. Кому-то в голову приходит гениальная идея: видеообращение к Милас. Что ж, идеально для меня. В конце концов, дальше Зориного телефона это никуда не уйдет. — Я желаю тебе, чтобы ты ничего не боялась.- говорю с ироничной усмешкой, которую даже не видно в темноте улицы. Вспоминаю, как ужасно боялась каких-либо отношений в самом начале. А Ксюшу бесила моя нерешительность. Вспоминаю, как разрушила все собственными руками еще в самом начале. Кто знает, может, если бы не это, у нас было бы больше времени. — Милас, ты же ничего не боишься, ты же машина.- слышу едкие смешки со стороны и поддерживаю их не менее едкой улыбкой. — Я тебя поздравляю с тем, что ты ушла. Сегодня… — вспоминаю последние слова, которые слышала от нее. — Сегодня самый лучший день в моей жизни. А в твоей — худший. — и снова этот противный смех. И снова я поддерживаю. И снова ненавижу за это саму себя. Сегодня я поддалась этой пиздецки мерзкой слабости. Поддалась, еще не зная, что в будущем еще придется об этом вспомнить. Той ночью я думала о своих страхах. Самым большим из них был страх того, что мне некуда возвращаться. Некуда вернуться, не за что держаться. Это будет совершенно новая жизнь, без старых привычек и без прежнего мировоззрения. Ни единого якоря. Хотя… якорь у меня все-таки есть. Один-единственный якорь, за который я зацеплюсь сразу же, как только встану на ноги в новом мире. Будешь ты меня ждать или нет, Ксюша Милас, я все равно вернусь в твою размеренную жизнь. Вернусь и, не смотря ни на что, заставлю себя вспомнить и не забывать больше никогда. Конец POV. Две девушки, пережившие столько друг ради друга, расходятся по разным сторонам. Их разносит течением жизненных обстоятельств, вихрем жестоких слов и дуновением предательского случая. Они не могут почувствовать себя счастливыми. Может, счастье — это не их финал? А может, финал их истории просто еще не наступил…?