На краю империи: От судьбы

      В школе ничего особо не изменилось. Появился Мильчук с поджившим лицом, исчез ебанутый охранник. Это для Рена по ощущениям прошло несколько лет — такое случается, когда на тебя напяливают наручники, и перед глазами пролетает вся жизнь, на деле же он и недели не отсутствовал. Класснухе Каиль сказал, что болел, и соврал, что принесёт справку. То же самое сказал Рите, и она, к его удивлению, ни о чём не стала расспрашивать.       Они слушали что-то про особенности творчества очередного поэта, который спился и повесился. Или застрелился? Слушали они там, на задней парте, не очень внимательно.       — Слышал про Рыжего? — шепнула Рита, подрисовывая кошачьи ушки портрету в учебнике.       Каиль, конечно, ничего не слышал, ничего не видел и не должен был ничего никому говорить. Он изобразил удивление и заинтересованность.       — У него отец недавно умер. Говорят, он какой-то важной шишкой был. ДК Лаврова для похорон сняли, будто полгорода пришло туда. Говорят...       — Ильиных, — повысила тон учительница, — я понимаю, ты по Рен-Соловински соскучилась, но давайте вы на перемене поворкуете?       Немного подождав, Рита продолжила тише:       — Говорят, — она осеклась, поймав на себе взгляд училки. — Блин, да столько херни несут. Какая теперь разница. Рыжий вот даже в школу не ходит, — Рита дорисовала одинокому поэту двух маленьких котиков на переднем плане. — У него и мама умерла, ты знал?       А вот этого Каиль действительно не знал.       — Давно ещё, в началке.       Рита замолчала, закрасила глаза повесившегося (или застрелившегося?) поэта двумя крестиками и сказала:       — Так жалко его.       — Кого?       — Аристарха. У него вообще теперь никого нет, по-моему.       — Заебись же, — Каиль тут же прикусил себе язык.       — Дурак.       Рита ещё немного почеркалась в учебнике, не рисуя ничего определённого. Каиль думал, что нужно сказать. Спросить, знала ли она своих родителей? Помнит ли их? Живы ли они, и если живы, почему отказались от неё? Зла ли она? Бывает ли ей невыносимо грустно и одиноко? И пока он думал, можно ли вообще спрашивать о таком, Рита вышла из класса, пряча глаза.       Да, дурак.       — По классике жанра, ты сейчас должен пойти за ней.       Каиль не сразу понял, что это к нему обращаются. Только когда учительница замолчала, а весь класс обернулся на него.       — Давай, отпускаю, — сказала она.       Поколебавшись пару секунд, Каиль вышел в коридор. Учительница литературы была молодой и приятной женщиной. Каиль так и не запомнил её имя, но она была одной из немногих, не испытывающих к нему явную или скрытую неприязнь. Ещё бы она не лезла в чужие дела и не называла их с Ритой «сладкой парочкой», цены бы ей не было.       Он нашёл её сразу — на лестничном пролёте между третьим и четвёртым, выше которого была только закрытая дверь библиотеки. Сел на ту же ступеньку, уставился в то же окно напротив. Из-за морозных узоров на стекле ничего не было видно.       — Мне сегодня снился дождь, — начал Каиль, чтобы не молчать. — Снег вокруг, но идёт дождь. Я поднимаю голову, высовываю язык, ловлю капли, а они кислые на вкус. И до меня доходит, что этот дождь из кислотного облака. Проснулся от злости, что какой-то придурок опять не уследил за атомной станцией.       — А мне снились пещеры. Такие древние, знаешь, когда ещё домов у людей не было, и они жили в пещерах. Я пыталась найти пустую, чтобы переночевать там, но не могла — везде были люди или звери. Для меня места не было.       Рита натянула полосатые рукава свитера и потёрла ими глаза, размазывая чёрную подводку.       — У нас даже не порыдать нормально, вечно кто-то рядом. А это, блин, естественная потребность подростка! — ломающимся голосом выдавила она.       Каиль обнял Риту за плечо и повалил себе на грудь. Он чувствовал, как она дрожит, как на футболку капают горячие слёзы, но не слышал ни одного всхлипа — Рита плакала совершенно беззвучно.       Иногда мстить было некому, злиться не на что, и тогда оставалась только тянущая, ноющая тоска, от которой хотелось взвыть. От которой хотелось разодрать себе кожу, только бы почувствовать что-то другое. Что угодно.       Они просидели так весь оставшийся урок. Каиль гладил её по спине, Рита накручивала его волосы. Им не нужно было говорить, достаточно было просто находиться рядом, ощущать близость друг друга, знать, что вот сейчас-то они точно не одиноки, и для них есть место.

***

      Хаксаров не поленился напомнить, что в школе Рену с ним говорить не следует.       — Можешь продолжать пялиться, как хренов извращенец, но подходить не смей. Не потому что я так хочу, — объяснил он, — это меры предосторожности. Просто напиши, если что, окей?       «Чёртов параноик», — подумал Каиль, но пообещал делать вид, будто они не знакомы.       Когда Аристарх наконец вышел с больничного, все эти «говорят», о которых рассказывала Рита, приняли физическую форму.       Рита и Рен сидели в столовке на своих любимых местах — в самом дальнем углу, где на предыдущей перемене обедали мелкие. Несмотря на решётки на окнах и ряды пустых столов со скамейками, здесь столовая меньше всего напоминала тюрягу. А всё потому что здесь не было видно толпы подростков, пытающихся втиснуться без очереди в буфет. Не было видно металлической стойки раздачи с подносами, грозных поварих и круглого учительского стола, за которым обедали надзиратели. Рен ничего не понимал в тюремных порядках: на зоне все бы спокойно и ровно стояли в аккуратной очереди. И такого гомона бы там не было.       Где-то у буфета раздался грохот и звон, заглушающий на мгновение голоса учеников — кто-то уронил поднос с едой. Нет, судя, по повисшей тишине, поднос из рук у кого-то выбили, и теперь все ждали продолжения.       — Как тебе, ублюдок? Когда твоё по праву из рук вырывают?       — Витя, — с удивлением опознала голос Рита.       Удивление было понятно даже Рену — Витя детдомовский, но нормальный. Учится в «А» классе, общается не только со своими, как делают большинство из них. Витя не из тех, кто начал бы драку в столовке. Им не видно, что там происходит, но они слышат, как тут же вмешивается кто-то из учителей. Каиль тут же забывает об этом: мало ли что там детдомовцы опять не поделили.       Аристарх пребывал в нетипичном для себя состояние: он нихуя не понимал, что происходит. Он, конечно, не ожидал от одноклассников встречи с объятьями и цветами, но и такого холодного приёма не заслужил. Его наказывали любимым способом их класса: игнорили. Делали вид, что его не существует. Попытки выяснить, в чём причина бойкота, остались безуспешными. Хаксаров перебирал в голове все ситуации, в которых кто-то из школы мог узнать о его бригаде и о том, чем он занимается в свободное время. Здраво рассудив, что в таком случае дурацким игнором дело бы не обошлось, Аристарх забил. Он сам придумал эту форму наказания пару лет назад, когда им захотелось избавиться от одного выскочки, который перешёл к ним из соседней школы. Он также знал, что долго класс не продержится — уже через пару дней кому-нибудь понадобиться его помощь. За одним последует второй, третий, и к концу недели всё нормализуется.       Первым не сдержался Витя. Буквально через три урока ему внезапно понадобилось выбить из рук Хаксарова поднос в столовке. И нет чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, он только рявкнул какую-то чушь и свалил.       Игнор работал отлично. Уже к середине дня Хаксаров весь извёлся, гадая, что он сделал не так. Что сказал? Что про него сказали? Кто всё это начал? С чего бы Витя вдруг на него взъелся? Это как-то связано с детдомом? Неужто потому что у него теперь тоже не было родителей, но он жил нормальной жизнью? Так у него вообще-то мачеха есть. Юля, конечно, сама тот ещё ребёнок, но официальный опекун — не придерёшься. Да ну бред, с чего бы детдомовским было дело до чьих-либо родителей, им же вообще плевать на всех и вся.       Хаксаров так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как его окружили в узком переходе, соединяющим коридоры второго этажа. На встречу шли парни из параллели, и Аристарх не обратил на них никакого внимания, пока одни не прижал его к стене, а второй со всей дури ударил в живот. Хаксаров согнулся пополам. Если бы обед его не остался на полу столовой, он бы сейчас его выблевал. У каждого выхода из перехода стояли на шухере мелкие — все детдомовские. Значит, это действительно как-то связано с ними.       Удар в челюсть заставил думать о более насущных проблемах. Оттолкнувшись, Хаксаров вывернулся из хватки, но ему тут же пнули по недавно зажившей ноге. Больно до звёздочек в глазах, так что Хаксаров даже не устыдился своего крика. Как он умудрился разбить нос о стену, и кто ему в этом помог, он уже не отобразил. В ушах зазвенело. Стоя на коленях, опираясь одной рукой о пол, второй о стену, он пытался не капать кровью на белую рубашку. Зажав нос пальцами, Хаксаров повернулся и сел, опираясь о стену.       Чуть поодаль на полу барахтались Рен-Соловински и тот, кто только что бил Аристарха. Остальные, видимо, свалили, пока была возможность. Детдомовец вдарил Рену локтём, вырвался из захвата и тоже скрылся из перехода, крикнув напоследок:       — Ходи и оглядывайся, ублюдок.       Каиль поднялся и протянул руку Хаксарову.       — Свали, — гнусавым голосом сказал Аристарх, он всё ещё зажимал нос.       «Охуеть благодарность», — подумал Рен и тряхнул рукой перед Хаксаровым ещё раз. Тот демонстративно поднялся сам.       — Я тебе сказал, не подходить ко мне здесь.       — Да тебе повезло, что я рядом оказался. Хули ты не отбиваешься? У тебя нож в кармане!       — Зачем. Сейчас они не правы и виноваты, а я — жертва их ебаных понятий. Буду отбиваться, стану им равным. А ножа у меня в кармане нет — ношение холодного оружия, вообще-то, незаконно.       Да, немного времени Рену понадобилось, чтобы забыть, какая пиздливая тварь этот Хаксаров.       — Чо вообще случилось?       — Я не понял даже. Что-то по поводу отца.       — А ты при чём?       Хаксаров пожал плечами, мол, поди пойми их.       — Заебись.       — В следующий раз пройди мимо.       — Ты бы прошёл?       — Спокойно. Это, — он указал на разбитый нос, — пара синяков на неделю. А твоё кружение вокруг может повлечь более серьёзные проблемы.       В просвете коридора мелькнула Рита, проскакала мимо, сделала пару шагов назад и подбежала к парням:       — Вечно ты тормозишь! Ого, — она увидела кровь на руках Аристарха, пошарилась в сумке и протянула ему бумажные платочки.       — Спасибо.       — А чего это вы в тёмном коридоре вдвоём делаете? — весело спросила она, притоптывая ногой.       Аристарх кинул укоризненный взгляд на Рена, деланно поклонился Рите:       — Оставляю тёмный коридор на вас двоих, — и удалился.       — Чо он побитый такой? — спросила она.       — Да хуй знает, ваши с ним что-то не поделили.       — Ой.       — Что?       — Помнишь, я говорила, что у него отец из блатных был? По ДД слух пошёл, что он с нашим директором в сговоре был. Он вроде как детдому помогал: все поездки на каникулах нам оплачивал, мебель покупал, технику, шмотки там. А потом выпускники рассказали, что им вместо положенных квартир — знаешь, нам по выпуску полагается жилплощадь от государства — рассказали, что им либо вообще не досталась нихера, либо одна комната на нескольких человек. В общем, они с директором присвоили всё себе. И как только Хаксарова похоронили, директор всю вину на него скинул. Удобно, да? Нормальные-то люди понимают, что без помощи изнутри, такого провернуть бы не удалось. А этим воспитатели сказали, кого винить, и они послушались.       — Так а Рыжий причём? — всё ещё не понимал Рен.       Рита пожала плечами, точно так же, как Хаксаров до этого.       — Не на могилу же им ссать? Они бы с удовольствием — слышала разговоры — так она под охраной.       «Не под охраной, а под видеонаблюдением, — мысленно исправил Хаксаров, — и не только его могила, а всей верхушки уралмашевских». Значит, ему в наследство достались обиды на его отца. Ничего, людям доставались вещи и похуже: больные родственники, кредиты, задолженности, шизофрения.       Больше ничего толкового подслушать не удалось, и Аристарх пошёл врать медсестре, как споткнулся и упал. Она не поверит, но всё равно даст обезболивающее, жёлтые витаминки и освобождение на оставшиеся уроки. Придётся какое-то время избегать встречи с детдомовскими. Не особо приятно. Фраза «школа — ваш второй дом» была для Хаксарова не пустым звуком. На уроках он отдыхал душой и телом. Для выживания здесь ему достаточно было не быть собой. И вот теперь ему приходилось ходить и оглядываться. Пережидать перемены, задерживаясь в классе с учителями, держаться подальше от столовой, туалетов и спортивных залов, передвигаться только по коридорам младшей школы. Он знал это здание как свои пять пальцев, избегать кого-то здесь было довольно просто. Но их было больше, и они тоже проучились в этих стенах не один год.       Прячась на длинной перемене в 219-ом кабинете (как всегда пустом, тихом и пыльном), Аристарх сидел на первой парте и смотрел в грязное зеркало над раковиной. Воспоминания окатили внезапной волной возбуждения. Разбитые губы, горячий рот, мутный взгляд в отражение. Голова закружилась. Хаксаров прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Рен-Соловински он тоже избегал. А тот даже не удосужился позвонить и рассказать то, что узнал от Риты. «Обиделся? Может и стоило позволить ему вмешаться. Ему не впервой устраивать драки в школе. Какая разница из-за чего или кого. Ходит без синяка, без ссадины, аж на себя не похож.»       Он открыл глаза и встретился со своим хмурым взглядом в отражение: «Поехал что ли?»       Хаксаров выпрямил спину, размял шею и слез с парты. «Надо дотянуть до конца четверти, а после зимних детдомовские или забудут или им надоест. А если нет, что ж... учиться недолго осталось. Переживу.»       Детдомовских Хаксаров недооценил. Они уже через пару дней поняли, где его можно выцепить. Дверца гардероба из сваренных металлических узоров со звоном закрылась. Аристарх понял, что попал, а когда выглянул из-за ряда вешалок и увидел плотный полукруг из малолеток и старшиков позади них, понял, что ему пиздец. Мелким было плевать, где доучиваться — здесь или на зоне. Тот же аттестат, та же крыша над головой, плюс, как говорил дядя Женя, бесценный жизненный опыт. Аристарх сжал в кулаке сложенный нож, на случай, если никто из учителей не подоспеет вовремя, и закрыл лицо локтями от первых ударов.       В коридоре было непривычно людно. Кто-то залипал за расписание, кто-то висел на железных воротах гардероба. Двери были закрыты, но изнутри кто-то просовывал ученикам одежду и сменку.       — Чёрная куртка и белый пакет из «Монетки», — заказывали с этой стороны.       — У вас, бля, у всех чёрная куртка и белый пакет! Где висит, покажи! — орал пацан из девятого с той стороны.       — Чувак, наши вон с краю, — стонали близняшки из параллели. — Отдай, пожалуйста, мы на тренировку опаздываем. Ну, чуваааак.       В душки замка была продета швабра, которую двумя руками держал Витя.       — А чо у вас там? Пусти посмотреть.       — Телевизор посмотришь, — очевидно, задачей Вити было никого не впускать и никого не выпускать. — И хорош, ныть. Закончим — заберёте свои шмотки.       Разглядеть, что происходит в гардеробе, было невозможно, но Рита и так поняла, как только увидела плотный заборчик детдомовских по ту сторону.       — Хаксаров там, — указала она, пока они с Реном спускались по лестнице.       Каиль остановился.       — Сделай что-нибудь! — ткнула его Рита.       «Пройти мимо, пройти мимо, пройти мимо», — повторял про себя Каиль.       — Они его убьют, Рен.       «Да пошёл ты нахуй со своими предосторожностями».       Каиль отцепил цепь от ремня, с трудом пролез к дверям гардероба сквозь толпу учеников. Препятствие в лице Вити было устранено парой ударов его головы о решётку. Рен вытащил швабру из замка и ткнул её концом в того, кто всё ещё удерживал дверь изнутри. В глубине гардероба за вешалками с одеждой двое держали Аристарха под руки, пока другие по очереди били по лицу. Выписывая цепью восьмёрку в воздухе, Каиль кинулся на них, заставляя расступиться. И тут же подставляя им спину. Он успел врезать одному, когда его пнули сзади так, что он налетел на Хаксарова и тех, кто его держал. Действо перешло в партер, удары стали наноситься вслепую. Смесь адреналина и гнева ограничивало зрение Рена по краям, создавая иллюзию тоннеля, он видел только то, что впереди, бил как в последний раз и совершенно не чувствовал, что его бьют в ответ.       Драка прекратилась внезапно. Часть детдомовских загородили собой выход. Из коридора послышался голос директора. Каиль не понимал, почему, но они с Хаксаровым сидели в дальнем углу гардероба под пристальным взглядом одного из старших.       — Псих, ты когда с цепи срываешься, не размахивай ей потом перед людьми. Ты чо лезешь вечно, куда не просят, а? Заняться больше нечем? Заводы стоят, а тут такая энергия пропадает зазря.       Вместо него Каиль слушал, как директор пытается договориться со сворой, чтобы те открыли двери и разошлись по-хорошему. Получалось у неё плохо. В данный момент детдомовцы рассматривали предложение перенести свои разборки за пределы школы. На полу беспрестанно вибрировал телефон Хаксарова. Экранчик плыл пикселями, видимо, по нему пришёлся один из ударов. Аристарх посмотрел на телефон, на детдомовца, который стоял над ними, и дёрнулся за трубкой. Парень сделал шаг, чтобы наступить на телефон, но Каиль успел оттолкнуть его.       — Да, — ответил на звонок Хаксаров. — Чо? Давай ещё раз, только медленно. И кто такая Ева?       Каиль обернулся на побитое лицо Рыжего. И только сейчас увидел на нём страх.       — Выведи нас отсюда, — попросил он Рена.       Через несколько минут они уже сидели в троллейбусе. Каиль даже не отобразил, как им это удалось. Оказалось труднее прорваться сквозь кольцо учителей у выхода из школы, чем сквозь свору детдомовцев, потому что взрослых отпихивать силой и бить было всё-таки нельзя. За ворота, вдоль школьного забора, через дорогу. Времени, переобуться, не было, кеды скользили по гололёдице, Каиль цеплялся за Аристарха, Аристарх за воздух. И вот они уже сидели в троллейбусе, пытались отдышаться и найти деньги на проезд.       — У меня ни копейки с собой.       — У меня шесть пятьдесят, — посчитал Каиль мелочь на ладони.       Тем временем кондуктор уже подошла.       — Нам две остановки проехать, можно?       Женщина оглядела их: у одного под расстёгнутым пальто рубашка в крови, свежий фингал под глазом и ярко-красные от крови губы, у второго содранные костяшки и разбитая бровь. Она молча прошла на место кондуктора.       Хаксаров наконец-то выдохнул и откинулся на спинку сиденья.       — Что случилось? — спросил Каиль.       — У Мити цыгане дочь похитили.