Отражение души

POV Шел. Как же мне было плохо! Да кто б знал! Этот препарат, с самого начала моего погружения, словно пытался вырваться из крови и ядом расползтись по открытому мясу. Мне выворачивало кости, косило от боли то в руке, то в шее, судорогами схватывало ноги, а в голове мелькали какие-то образы чередой с пленяющей чернотой. Как же мне было плохо! В общем-то, даже когда эта дрянь из меня вышла, лучше, откровенно говоря, мне не стало, стало так же, но по-другому. Во всем теле была слабость, голова болела при каждом движении, а так же от попыток думать и строить логические цепочки, особенно доставляли воспоминания! И вот в условии, что я, казалось бы, мог просто лежать и наслаждаться затишьем, меня адово выворачивало наизнанку, скручивая внутренности и сжимая мышцы спазмами. О да, ввек не забуду! А знаете, плохо мне было еще и от того, что за всем этим наблюдал Евангел. Не хотелось выглядеть при нем больным и беспомощным, сражающимся с адскими светящимися точечками перед глазами от резких движений и хватающимся за тазик каждые несколько минут, ладно, вру, приступы были каждые полчаса. Но все равно было неприятно. Его озабоченный взгляд, его указания врачам, и это навязчивое беспокойство, словно перед тобой издыхает любимый хорек! Потом мне стало лучше. Вся дрянь вышла, да и последствий, как таковых, не осталось. Евангел пел вокруг меня песни о моем моральном шатком состоянии, промывая мозги врачам, которым, ну разумеется, отвалил кучу денег, а я просто хотел покоя. Мне преследовало чувство позора и разочарования. Не то, чтобы я верил, что Ева во мне разочаруется, увидев меня вот таким, но все же было очень неприятно и осадок витал, увы. После слов Мика я тоже заметил, что к Евангелу я отношусь заметно иначе, мне все равно, что обо мне подумают другие, близкие люди знают, где правда, а где домысел, а на остальных мне как-то плевать. Но вот с ним, ох, как мне не хотелось, чтобы он видел меня таким! Еще ночью, когда я кутался в одеяло, меня прошибла боль, боль столь знакомая, что я сразу вспомнил Тако. На краю сознания витали какие-то мысли, картинки, и я слышал его, понимал, что ему страшно и плохо, а так же, что его сердце потухло от безысходности, теперь оно билось только для того, чтобы люди, пытающиеся его спасти, все же сделали это. В нем что-то оборвалось, и это знал только я, я чувствовал, словно был там с ним. В ту ночь я понял, что та дрянь усилила нашу связь и тем же утром я с легкостью проверил это, только пожелав узнать, где мой любимый нежный, милый блондин. От одного только воспоминания меня тянуло, куда-то туда, за эти твердые стены, в лабиринт улиц. Я просто знал, что если пойти по следу, то я выйду на Тако, я смогу найти его! Это меня так обрадовало! Сердце в груди забилось превышая скорость, от этого стало легче, да только проблема, как таковая никуда не исчезла, я только лучшее осознал, что просто так ринуться в бой нельзя. Мик убедил меня, что Евангел и все остальные не хотят, чтобы я участвовал в захвате. Мне не понятно было почему, а везунчик как всегда ударился в рассуждения о том, что своим противоречием я поставлю крест на зарождающейся любви между нами с Евой. Нет там любви! Даже зародыша. Я ему бесконечно благодарен, уважаю его, ценю и в некоторой степени забочусь, в общем, уже приготовился прожить с ним всю свою оставшуюся жизнь, но это не любовь. Мик начал твердить мне, чтобы я не ходил, одумался, оставил это, но я уже не мог. Внутри меня все рвалось на части, тело дрожало от одной только мысли ринуться в путь. Я мог, я хотел. Ему просто было этого не понять, он не чувствовал того, что наполняло моё тело и душу. Пришлось откровенно заморочиться по поводу того, как улизнуть из-под присмотра. И тут мне очень помог интернет. На будущее отмечу: хотите изолировать кого-то в безопасности, а он против? – забирайте у него все возможности связи с внешним миром! Всё, всё до мельчайших деталей я нашел на нужным форумах, а так же планы зданий и карты, все же, город я неплохо знал, и, чувствуя тягу куда-то на север и немного вниз, я соизволил просмотреть всё в этом направлении. Дело было за реализацией и точкой отсчета. Все же без подкрепления я ничего не смогу сделать, но никому не позволю отбирать у меня право быть с тем, кем я очень дорожу, в сложный момент его жизни. Тако ждет меня, я знаю. Я не могу его подвести! Наверное, я бы слышал, как стучит сердце в груди, если бы меня не парализовала уверенность. Боль путешествовала по моему телу, возвращаясь в голову, когда до меня вновь дотрагивались переживания моего блондина. Однако остановиться я не мог, меня тянуло куда-то, рвало на части от чувств, иногда, потерявшись на улице, я припадал к стене, понимая, что начал сходить с ума. Было плохо, но, я считал, что это «плохо» не моё, что так меня зовет мой любимый, и что мне просто нельзя останавливаться. Ветер продувал узкие улицы, я шел дорогой неприглядной, там, где людей встретить – редкость. Небо то и дело перекрывал следующий уровень рвущегося ввысь города, а с разных сторон доносился несмолкающий шум улиц. Сбежать из-под надзора было не сложно, единственное: пришлось оставить коммуникатор, ибо иначе создать голограмму меня спящего было невозможно. Старый, как мир, способ. Надеюсь, что они еще не хватились. Собственно, особого ума не надо, чтобы догадаться, что меня и так засекут на подходе к месту всего действия, но, сейчас бы мне меньше всего хотелось погони! Вся моя дорога была полна предосторожностей, людей я сторонился, большие улицы перебегал тотчас, не останавливался, даже когда в голове начинал разливаться неестественный шум. Все это было побочным эффектом, не более того, я уверен. Я бежал вперед, не обращая внимания на то, что оставалось за моей спиной, ноги болели, легкие болели, голова разрывалась. С Тако что-то происходило. Ему было не больно, это была не физическая боль, она была иного характера. Вот, за вон тем поворотом! Из легких выходил последний воздух. Боль терзала грудную клетку и горло, кожа горела, а кончики пальцев леденели. Я вылетел к высокому серому зданию, с которого обсыпалась краска, над ним нависал другой уровень, и здесь совсем не было видно небо. У входа стояло десятка два автомобилей, ну точно они! Неожиданно с правой стороны показались двое, оба с черных, как воронье крыло, костюмах и с гарнитурами в ушах. Блядь! Я побежал в обход, лавируя между машинами. Один из них сообщил о моем приближении. Ему ответили криком. Но было поздно, я влетел в подъезд. Сверху послышался топот, меня вышли перехватить. Что ж, удачи! Не поддамся, не сдамся! Они не смогут останосить меня! – Оставь, Ева, дай ты ему увидеть! – крик Арона, значит этаж третий. Из-за пролета выскочили четверо бугаев. Я резко кинулся вниз, и на следующей лестнице запрыгнул на перила и, пробежав шесть шагов, перекувырнулся на этаж выше. Перехватчики остались позади, грязно ругаясь. В конце коридора виднелся свет, очередная партия идиотов кинулась ко мне. На сей раз я не стал отходить, вцепился одному из них в шею, а следующего за ним вырубил с ноги, перекувырнувшись. Влетев в светлое помещение, я осмотрелся и заметил Арона и Евангела, стоящих в некотором подобии диспетчерской. Быстро поведя носом, я прошел в соседнюю комнату, не дав их сказать и слова. Она. Комната его мук. Совсем небольшое пространство, в котором стояла старая железная кровать, тумбочка и шкафчики с медикаментами. Кровь на матрасе, стене, полу. Наручники на металлической решетке кровати, подушка, кажется, потерявшая свой настоящий цвет под постоянными кровоизлияниями. Ручка на тумбочке и куча листов. Я точно видел это прежде. Ева соврал! Сейчас меня охватили воспоминания. Стало тошно и закружилась голова. Позади вошел Евангел, от которого разило злостью. Мне было насрать. Главное узнал, что с Тако! Я повернулся к нему. Ева стоял, сложив руки на груди и сверлил меня взглядом. В костюме, с пистолетом. Он был страшен в гневе, но меня парализовало другое чувство. – Где он? – Едет в больницу с Максом, – холодно ответил он. – Жив? – Кажется, еще да, – он неожиданно опустил руки и пошел ко мне. Не понравился мне его взгляд с самого начала! Я отступил, но он сократил это расстоянии во мгновение. Замахнулся, и болезненная пощечина обрушилась на моё лицо. Затем последовал удар в живот. Я скрючился и упал на колени. Заслужено, ладно. Но на этом он не закончил. Он схватил меня за волосы и приподнял, как самую последнюю тварь в человеческом обличие. Из носа потекла тонкой струйкой кровь. Ева посмотрел мне в глаза и грубо поцеловал, после чего отбросил. Я неплохо приложился о пол и увидел, как он уходит. Это было больно и жестоко. Я сглотнул ком в горле и развернулся к тумбочке, на которой лежали исписанные листки. Кровь неприятно стекала по лицу, пришлось вытереть её кулаком, после чего на руке остался кровавый след. Пофиг. Сначала листки! «Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь это, но всё же… Я скучаю, Шел. Они опять что-то задумали, вчера им пришлось дольше обычного кромсать моё тело…» «Больно! Как же больно! Это точно воспаление! Спаси меня, пожалуйста!...» «Шел!...» «У меня случился выкидыш…» – все эти листки бумаги были исписаны от и до, Тако описывал мне своё состояние. Просил спасти его, на многих листах была кровь, на других следы слез. У меня разрывалось сердце. Я перевернул страницу и заострил внимание на третьей. «Шел! Я уверен, скорее всего, ты меня уже в живых не увидишь. Они напортачили, у меня началось нагноение. Я не могу сидеть, лежать тоже больно, стоять я давно уже разучился. Но, зачем тебе знать мои предсмертные муки? Я знаю, что ты возненавидишь тех уродов, что убили меня, но, прошу, оставь идею отомстить. Позаботься о Нике. Я рад, что мы с тобой познакомились, она получила такого отца, как ты! Я люблю тебя, наверное, это очень похоже на сумасшествие. Я проклинал судьбу, ненавидел Евангела, за то, что он отобрал тебя у меня, но, зная, что ты ему обязан, не показывал тебе этого. Прошу, пообещай, что не станешь губить свою жизнь в горе. Я всегда знал, что моя роль всего лишь второстепенная, мне не быть нормальным человеком. Спасибо тебе за всё! Позаботься о Нике. Я так люблю тебя, спасибо за красивые воспоминания! Не плачь о моей смерти никогда, кроме похорон, забудь обо мне, а я буду смотреть на вас с небес и благословлять твои дела. Люблю. Прощай!» Я упал на колени, больно стукнувшись, все тело парализовало болью, по щекам текли слезы, я почти не дышал, потому что нос забился, а изо рта вырвались только хриплые выдохи. Мне было больно. Я не мог это пережить. Он умер в своих словах. Он решил, что не сможет вернуться. Он не смог подарить мне улыбку. И неожиданно, грудь сковало болью, из легких выбило весь воздух, голова разразилась ужасной мигренью, и я рухнул, словно оборвали все нити, за которые меня держал кукловод. Лежа на полу, в агонии боли, я услышал, что у Арона заорал коммуникатор, он тотчас его снял, отойдя от входа в ту комнату, где был я, но я четко услышал голос Максимиля: «Он умер!» – Я знаю, – ответил Арон, уходя все дальше. – Здесь Шел. – Голос его был полон грусти, она убила в нем все. Он стал буквально изваянием, теперь в голосе просто не было жизни. Тако не стало, и в ответ на его письмо я мог выдохнуть только одно: «Я люблю тебя и спасибо за дочь!» Мы смеялись с Тако над смешными эпизодами в книгах, я обнимал его за плечи и прижимал к себе. Его волосы пахли чем-то сладким и были очень мягкими, было приятно перебирать их по ночам, когда он засыпал на моём плече. Он нянчился с Никой, словно она была отнюдь не его первый ребенок, объясняя это тем, что его всему научили еще тогда, когда он мучился на операционном столе. Мне никогда не приходилось видеть на его глазах слезы обиды, да вообще плакал он только во время секса или от счастья. Он всегда был мягок ко всем, но при этом никого не подпускал к себе, оставляя подход только нам с Никой. Его смех был звонок и в то же время тих, он не любил алкоголь, мечтал иметь ребенка от меня, чтобы мы жили где-нибудь далеко отсюда, где бы не было разделения общества. Витал в облаках и судил крайне здраво. Любил порядок и романы. Признавался мне в любви. Иногда он был очень робок, что сводило меня с ума. Нет в мире такого же человека, а теперь, нет и его!