кофейное вино

#now playing imagine dragons — dream

      Два человека в маленькой комнате прятались от бури. В её сумерках не знал никто, что за мелкие молнии летают между стен, добрые они или донельзя яростные. Природа мешкала, песчинки, подхваченные ветром, превращались в маленькие пули, летели своей собственно придуманной траекторией, словно пытаясь найти что-то, только им самим, маленьким клеточкам вселенной, известно.       Двое карими глазами смотрят в закат – там толчёные лесные ягоды, залитые апельсиновым соком, нависшие сливки маленьких облачков, летающая паутина сахарной ваты. Слащаво и горько до лёгкой тошноты. Горят огоньки вечерних фонарей, бросая едва заметные теплоцветные отблески в окна напротив. Они сидят рядом в этом полумраке и молчат. Слышно лишь как дрожат кто-то от холода, кто-то от волнения.       Сыльги явно не понимает, как так получилось. И почему Суён сидит сейчас рядом в одном кружевном лифе и облегающих чёрных скинни, и почему её дыхание вдруг становится настолько важным, почему значимой становится каждая клеточка кислорода. Почему её так беспокоит – тоже надо осилить.       Как это взрослое и упрямое существо превращается в покладистую кошку, просто от того, что обнимает Сыльги за талию?       — Привет, ― стоит она на пороге.       — Привет, ― всё, что остаётся у Сыльги на ответ; она открывает дверь не то, чтобы пригласительно, но другого выхода у неё нет. Растерянность ни одним своим движением, ни одним изгибом губ не показывает. Почему-то внутри только еле заметно теплеет, когда Суён обнажает свою шею, до этого стыдливо прикрытую полупрозрачной алой шалью.       — Можно у тебя пока что…? ― спрашивает она, и Сыльги хочет спросить «что?».       Проглатывая вопрос, отвечает:       — Да.       — Спасибо.       — Может, вина?       Суён колеблется лишь какую-то долю секунды, как будто прикидывает, сколько ещё у неё встреч, сколько ещё несделанных дел осталось до полуночи (обе знают, что нисколько), потом улыбается и кивает головой:       — Да, пожалуйста.       Сыльги достаёт из серванта два бокала в полной тишине, Суён присаживается на коврик возле искусственного камина в гостиной и завороженно смотрит на ненастоящий огонь, такая сосредоточенно красивая. Бутылка красного вина стоит на полочке: в одиночестве так случается, Сыльги надеется, что Суён не заметила и не поняла; одёргивает штору, скрывая от глаз бушующую на улице природу.       Суён удивительным образом замечает всё. Любую перемену, любой маленький штрих, любое изменение контуров и очертаний, почему-то обеспокоенно смотрит прямо в глаза, почему-то с сочувствием, почему так, как будто бы хочет обнять или успокоить. Почему-то так, как будто это её беспокоит.       На ней сейчас белая – да что там белая, белоснежная рубашка – с раскрытой верхней пуговкой, золотая цепочка лучистым ручейком спускается к ключицам. На Сыльги всё ещё рабочий пиджак, который она сбрасывает к чёрту на стул – мешается, зараза, а ещё мешает вино нормально открыть, – и чёрная рубашка с закатанными рукавами. Гримасничает она недолго, потому что пробка поддаётся штопору и агрессивному напору быстро, открывая бутылку с громким, характерным звуком.       Он лопает тишину.       Только вот повисший в ней вопрос, так и остаётся целым.       И будет несказанным («Ты вообще как?»).       — Никак, если тебя это интересует.       — Извини, я не хотела. – «Смотреть на тебя. Так».       Между ними резко пролегает Северный Ледовитый, широкий и холодный. Они стоят по щиколотки, температура парализует им ноги и лёгкие, внезапно становится трудно дышать, внезапно хочется закричать, внезапно хочется сделать хоть что-то, но всё это сломать. Не получается. Вода заполняет комнату, пока они тонут в воде, пока корабль ломается, пока они не превращаются в Титаник, пока они не гибнут, так и не одосужившись подойти друг к другу и что-то сказать, обняться, сделать всё так, как было раньше.       — Давно мы уже не общались, – явно смятённо говорит Суён, заправляя локон за ухо – ей лишь бы ручки чем-нибудь занять да нервы не показывать.       — Ничего страшного, – говорит Сыльги и надеется, что надежда в её голосе не особо очевидно. Осторожно придерживая за ножку, передаёт бокал, сдерживая дрожь в руках.       Их трясёт от волнения, от несказанных слов, от дистанции, которую чувствуют сразу обе. Сдавливается глотка, дребезжат стёкла от бури внешне, дрожат губы от бури внутренне.       — Это он бросил тебя? – наконец-то говорит Суён.       — Я его. И ты знаешь, почему.       Суён мотает головой (и правда ведь делает вид, что не понимает, о чём Сыльги вообще говорит). Сыльги начинает понимать, насколько же сильно её ненавидит, насколько сильно ей голову сносит от ярости, когда они вместе, когда они рядом.       — Пожалуйста, давай не будем говорить об этом, – в последнюю секунду умоляет она, но слишком поздно.       — Что не так? Чем он тебя не устраивал? Сыльги? Зачем было всё это?       — Он не твой человек, и ты прекрасно это знала, – внезапно осмелев, говорит Сыльги и смотрит прямо в глаза. Почему-то не боится этой кипящей лавы в чужой тёмной радужке, почему-то не боится обжечься, когда она рядом с ней. Выпивает своё вино до дна, не чокаясь, и наливает себе новый бокал до самого верха.       Она молчит.       Не плачет.       Не кричит.       Просто молчит.       Просто убивает своим придуманным безразличием.       Сыльги хочет схватить её за шкирку и тряхнуть пару раз: «ну же, скажи хоть что-нибудь». Сдерживается. Сама не знает, зачем. Подходит чуть ближе и осторожно берёт Суён за плечо.       — Ну же…       — Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что это не была игра.       Сыльги нечего сказать. Суён начинает вырываться, хватаясь за руки.       «Стой».       Лопается их беседа, стекает красным вином по белой рубашке и кровью по пальцам. Сыльги не понимает ничего, она не чувствует боли, у неё нет силы собирать остатки бокала из пола.       — Извини-извини-извини… – бормочет она, быстро расстёгивая чужую рубашку, – я застираю, – оставляя пальцами кровавые следы.       Суён смотрит на это, и Сыльги сразу же понимает, что ей хочется плакать.       Суён сложно не понимать, когда любишь её вот такую.       — Забудь, – говорит она, и рубашка послушно роняется на пол.       Сыльги явно не понимает, как так получилось. И почему Суён сидит сейчас рядом в одном кружевном лифе и облегающих чёрных скинни, и почему её дыхание вдруг становится настолько важным, почему значимой становится каждая клеточка кислорода. Почему её так беспокоит – тоже надо осилить.       Как это взрослое и упрямое существо превращается в покладистую кошку, просто от того, что обнимает Сыльги за талию?       — Набрось на себя. Холодно.       — Рубашка ведь его, – говорит Суён, даже не намереваясь шевелиться.       Сыльги одевает её почти что насильно.       — Не думай, что это что-то изменит. Я не твоя актриса.       А Сыльги и не думает – знает: буря всё равно всегда всё меняет.