кофейное вино

tender — lost

её носки всегда были белыми. вот что бросилось в голову первым после первой же встречи и застряло там на долгое время: как? как эти её идеально белые, как новые, носочки могут выглядеть всё так же безукоризненно белыми всё время? да она вся постоянно, как сплошное бело пятно — белое платье, белые носочки, белые туфельки с белыми завязками-бантиками, белые, бледные аж до синевы ноги; и только чёрные-чёрные волосы, тёмные-тёмные глаза. да и те не мешали видеть в джухён эдакую снежную принцессу, смотреть на неё такую вылизанную и ослепительно белую было настолько же трудно, насколько смотреть на солнце в безоблачную погоду. джухён была странной, и об этом знали все дети в ближайших дворах, поэтому с ней предпочитали не водиться. — давай дружить? — сказала она однажды, этим уверенно заявляя про себя и так же уверенно протягивая ладонь для рукопожатия. вот эту свою белую, пухлую, абсолютно чистую ладонь, которая пахла детским кремом, она подала сынван, всегда чумазой, с песком в волосах, с измазанными в земле руками и разорванным джинсовым комбинезоном, который она донашивала за сестрой. вот так просто. «давай дружить». изгой всегда выбирает изгоя. сынван в дворе никогда не дружила ни с кем. девочки были слишком девочками и сидели под мамиными юбками, хвастаясь новыми куклами. для сынван даже плюшевый щеночек, что умещался бы в одной маленькой детской ладошке был бы слишком дорогим, а мальчики обычно были слишком заносчивы, чтобы принимать в свою гордую мужскую компанию какую-то сопливую девчонку. и вот джухён говорит ей «давай дружить», и весь шаблон изгоя ломится у неё в голове, когда она отвечает: «да». «конечно». «давай». джухён для неё всегда была ангелом, что спустился к чертёнку, чем-то из ряда вон выходящим и неправильным, божьим созданием, у которого никогда не рвётся платье, нет штанов в гардеробе и никогда не пачкаются эти грёбанные белоснежно-белые носочки с кружевами. что-то было в ней непорочное, что-то абсолютно наивное и не испорченное ни издевательствами, ни деньгами, ни равнодушием родителей. это был эдакий кусочек чистого мрамора, ещё не тронутый рукой скульптора. была она удивительно неуклюжей, несмотря на всю свою внешнюю собранность, и нельзя сосчитать все те разы, когда она разбивала колени. джухён постоянно смеялась после падений, смеялась, когда сынван вела её на скамейку и просила потерпеть, но громче всего она смеялась тогда, когда в рану попадала перекись, просто заливалась хохотом от боли, а потом, как ни в чём не бывало, продолжала бегать с сынван наперегонки и игралась в прятки. чаще всего они играли как раз бегали друг за другом, проводили так практически каждый день, и очень часто джухён сбивала свои колени в кровь ещё раз, сдирая свои старые ранки и образуя новые. даже позже, когда они уже стали слишком взрослыми для того, чтобы заниматься чем-нибудь подобным, у неё были эти многослойные шрамы, а большинство чеков, которые сынван хранила у себя под кроватью в коробке из-под обуви были именно из аптеки. всё один и тот же перекись водорода для маленького, слишком неуклюжего ангела, которому асфальт вовсе не казался пушистыми облаками и сахарной ватой (потом сынван, конечно же, выучила в школе, что облака вообще-то очень холодные, да и потрогать их нельзя; но вообще-то наука считает, что ангелов тоже не существует, а джухён живёт прямо перед самым их носом). они продолжили гоняться друг за другом, когда уже перестали играть в догонялки. они негласно соревновались в том, кто же поменяется сильнее, но всё равно останется рядом. джухён душой как будто бы совсем не взрослела, всё так же оставалась маленьким и наивным ребёнком, всё так же носила свои дурацкие кукольные платьица, начала краситься, и сынван порой долго заглядывалась на то, как она растушёвывает бледно-розовые румяна по своих бледных и ровных, будто бы порцеляновых щеках. лишь фигура, которая постепенно набирала всё более и более девичьи, а не девчачьи очертания, выдавала её настоящий возраст. у сынван этого не было видно. она лишь вытягивалась сильнее в росте, и вместе с этим уходили всё её детские щёки. детских мечт она не питала никогда. её возраст выдавал скорее взгляд, под толстовкой и свободными джинсами мало кто мог на самом деле разглядеть истинные очертания её фигуры. кто-то всё равно всегда мог. они никогда не оставались друг у друга, чаще всего сбегали к каким-то общим знакомым, которых знали слишком плохо, но всё равно рисковали. сынван бы не позволила себе привести джухён в дом с отцом-алкоголиком, а джухён запрещали водиться с «этой дворнягой». их глупые ночёвки обычно заканчивались болтовнёй и тем, что они засыпали в одной кровати, потому что было слишком лениво перелазить обратно, потому что было теплее засыпать обнимаясь, а сынван никогда не говорила джухён о том, что та во сне, совершенно того не осознавая, совершенно случайно закидывает на неё свои модельные кукольные ножки в этих грёбанных белых носочках. сынван отрицает тот факт, что порою взгляд джухён задерживается на ней слишком надолго, потому что это же невозможно: она почти помолвлена с каким-то там другом её родителей, они договорились за неё. сынван думает, что если люди считают, что зовут в современности, они очень сомневаются. её добивает-добивает-добивает, особенно, когда гормоны бьют импульсами настолько сильно, что сводит с ума даже то, как джухён слизывает со своих губ пломбир, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, когда ей слишком жарко, и вообще просто существует. впервые сынван бывает у неё дома, когда родители уезжают в какую-то длительную командировку, и джухён протягивает её по слепым зонам камер. если кто-то узнает, что она здесь была, джухён не поздоровится. домашний арест или ещё чего хуже. они проводят в кровати весь день, смотрят какие-то тупые телесериалы, а потом вовсе переключают на мультики. спустя несколько часов надоедает даже это, и джухён лишь раздражённо вздыхает, нервно колотит ногами по кровати. они успевают даже заказать каких-то вкусностей, найти спрятанную заначку шампанского и усыпать всю постель фантиками из-под карамелек. ближе к вечеру джухён набирает себе ванную и оставляет сынван наедине с её мыслями и мечтами, в которых этот ангел хотя бы на минутку принадлежит только ей, в которых она раздевает её и снимает эти чёртовы белые носочки, где целует её сперва только нежно, со временем не сдерживаясь и оставляя вместо отпечатков губ ещё и отпечатки зубов, и отпечатки пальцев. — поможешь мне со спиной? — слышится сквозь плеск воды в ванной, и сынван повинуется, даже не пытаясь думать о том, чем ей это обернётся (если она хоть немножко подумает о том, что происходит, она передумает туда заходить, а джухён это точно не понравится). джухён делает вид, что дремлет в этой тёплой водичке, но сынван готова поклясться: видела, как её глаза закрылись ровно за мгновение, как только открылись двери. — вот там мочалка и гель, — говорит она совершенно непринуждённо, указывая в сторону умывальника. это джухён, она выросла в богатой семье, и привыкла, что ей все прислуживают. но всё это за деньги, а сынван всё делает от чистого сердца. штопает коленки, кормит и бьёт за неё чужие лица. — у тебя ещё осталась та мазь от синяков? — осталась, — это всё, что она отвечает, когда наконец-то приступает к своему делу, отходит к умывальнику, наносит гель на мочалку и пенит его. у джухён на лице написано безразличие, она наблюдает, слегка приоткрыв губы и тяжело дышит из-за пара, сынван пытается не смотреть на то, как сильно вздымается из-за этого её грудь, как её пальцы размазывают пену по ключице. сынван оказывается в поцелуе быстрее, чем она может себе это вообразить. пена остаётся прямо на её футболке и в волосах на затылке, джухён крепко сжимает её лицо в своих руках и целует так отчаянно и крепко, как самое-самое крепкое в мире вино, так, как будто сынван сейчас просто-напросто исчезнет. у неё нет выбора, и она отвечает. — я люблю тебя, — бегло шепчет джухён, отрываясь от поцелуя на долю секунды. в эту самую долю секунды непорочный-непорочный ангел впервые обретает что-то порочное. ангельськие облака наконец-то прекращают быть сахарной ватой.