Вынужденно импликативно

Если в ком и оставалась собачья преданность, то определённо в Анго: не вытравить стрихнином, кислотой не выжечь – всё равно будет приезжать сюда, в Кинко, каждый раз тратя на дорогу по пятнадцать часов. Ацуши, честно, уже устал говорить ему, что это бессмысленно. В конце концов, Анго взрослый. Сам решит, как поступать и что делать. И всё же что говорить сейчас – Ацуши не знает: застывает в прихожей, закутанный в ватное одеяло по самый нос, и только может немо устало смотреть, как Сакагучи, припорошённый крупными хлопьями снега и до сих пор дышащий паром с мороза, скидывает на пороге ботинки. Сквозняк холодит ступни, и Ацуши лениво переступает с ноги на ногу. Анго – сгружает подарочные пакеты у двери и снимает запотевшие очки. Извиняющейся улыбается. Смотрит неотрывно, будто прося немого разрешения войти, но нужно ли ему его просить, если он и так переступил порог дома? Ацуши равнодушно ведёт плечами и кивает в сторону пакетов. Если это подарки, то пустая трата денег: ему ничего не нужно. Если не подарки… – Вещи, – отвечает Анго на немой вопрос. – Хочу их сжечь. – В новый год с чистой душой? – иронично улыбается Ацуши, и, быть может, они бы оба посмеялись, если бы это не было так больно – смеяться. Если бы не было больно вообще ворошить незначительными взглядами и словами прошлое, но они каждый раз словно ходят по осколкам – то ли воспоминаний, то ли собственной беспомощности, то ли… Но Анго кивает головой, и Ацуши устало улыбается: кажется, один из них намерен с этими осколками наконец расстаться. Может быть, оно и к лучшему – по крайней мере хоть кто-то избавится от морального барахла, облегчит доселе неподъёмную ношу и сможет наконец двинуться дальше – пусть если и не, как иронично, с чистой душой, то хотя бы без груза вины перед теми, перед кем её в принципе стоило бы загладить. Ацуши, увы, уже заглаживать нечего. И нечего сжигать, чтобы развеять прах воспоминаний по ветру: он испортил всё, что только мог испортить, и потерял то, чего у него и так толком не было. И что теперь? Если за стенами дома и осталась жизнь, то явно ему не принадлежащая: всё, что ему было дорого, он оставил там, в Йокогаме, в собственном прошлом, и по глупости – не по приказу – обрубил все концы, которые ещё могли бы его привести обратно. Но не теперь. Теперь его дом – здесь, в Кинко, и теперь он не ферзь на шахматной доске правительства, а всего лишь мальчишка, волей судьбы заброшенный почти на край Земли, потому что дальше – только открытый океан, только нескончаемая прогорклая печаль напополам с отчаянием и бесцветные сны, наполненные воспоминаниями. В них захлебнуться проще, чем в воде, и, наверное, даже немного жаль, что он до сих пор этого не сделал. Не потому, что не может. А потому что боится. Потому что он трус – и это единственное, что из него не вытравить, как преданность – из Анго. Ацуши переступает с ноги на ногу и зарывается носом в складку ватного одеяла. – Я не ждал тебя, если честно, – говорит он, и Анго, не смеющий нарушить дрожащее молчание, делает шаг навстречу, на порог, чтобы заключить в объятия – осторожные, но крепкие, выбивающие из груди сдавленный задушенный скулёж. Это нечестно, неправильно и вообще – но Ацуши лишь жмурится до ярких пятен под веками – и утыкается лицом в пахнущее снегом и сигаретами пальто. Нечестно. Правда нечестно. Но минутная слабость, прежде чем Анго разомкнёт ладони на его спине, позволяет Ацуши ощутить себя не просто потерянным мальчишкой, наконец исполнившим свою роль и брошенным, как неиспользуемое и бесполезное барахло на антресоль, но кем-то важным и нужным, пусть и для человека, которого, в общем-то… – Просто позволь мне быть рядом, – касается шёпот уха, но звучит не как просьба, не как обещание или молитва, просто строчка из песни, пришедшаяся к месту – невзначай обронённая фраза, на которой, наверное, не стоит заострять внимания. Ацуши и не придаёт ей значения – просто смыкает дрожащие пальцы на мокром от снега пальто и дышит в чужое плечо. Этого достаточно. Пока – достаточно. И если Анго так хочет тратить по пятнадцать часов на дорогу – пусть, Ацуши ведь не может ему этого запретить, и пока Анго помнит о нём, пока продолжает приезжать, пока кутает в свои объятия – нельзя позволять себе сдаваться, потому что одно – предать себя. Но на то, чтобы предать ещё и Анго, у Ацуши просто не хватит сил. *** – Ты не будешь ставить кадомацу? Анго топчет снег – слой изморози – возле калитки, пока Ацуши, ведя неравную борьбу с закалевшим замком, запирает дверь на ключ и убирает его в задний карман джинсов. – Разве это обязательно? – выдыхает он вместе с паром и пристраивается рядом, убирая успевшие зардеться ладони в карманы. Анго поздно замечает, что Ацуши не взял перчатки. – Я не праздную новый год с тех пор, как всё закончилось, так что… не буду, наверное. – Он говорит так буднично и спокойно, словно это его действительно никак не касается, но, наверное, только Анго способен разглядеть, как его губы едва заметно вздрагивают – и в глазах мелькает тень. Несложно догадаться, что Ацуши вновь окунается в воспоминания: это выходит у него так просто, словно на следующем шаге он теряет дно и проваливается в омут, который принимает его в знакомые глубины. Выбраться из таких – выжечь себе лёгкие кислородом, и Анго не знает, хочет ли, чтобы Ацуши выбирался. Но, наверное, хочет говорить с ним. И не видеть, как стекленеют глаза Ацуши, стоит в этих воспоминаниях зацепиться за что-то. Наверняка болезненное. У Анго нет права бередить эти раны, но и вылечить их он не в силах. – Не против, если я останусь на Рождество? – всё же спрашивает он, перебирая пальцами в одном кармане монетки, в другом – ключи. Ацуши косит на него краем глаза, выдыхает облако пара и неуверенно пожимает плечами: – Если хочешь. Хочу, сказал бы Анго, но не говорит, потому что его «хочу» – это не только желание остаться. Ацуши, наверное, слышит в его молчании подоплёку, потому сворачивает с дороги куда-то в сторону – к наряженному китайскими фонариками ларьку. Приветливо здоровается с Мияко-сан, словно живёт здесь целую вечность и знает, как дела у её мужа, здоров ли её сын и на какой курорт они поедут в феврале – Мияко-сан обязательно оставит ему ключи, чтобы хоть кто-то присмотрел за котом и не забывал поливать цветы. Ацуши в ответ улыбается искренне: прикрывает глаза, хрипловато посмеивается, прикрывая рот костяшками пальцев, и его щёки краснеют совсем не от мороза и пара от стаканчика с чаем – или кофе, или какао, Анго отсюда не видит. Удивительно, как правильно в эту мирную жизнь вписывается Ацуши. Словно он здесь родился и прожил до сих пор. Словно в его голове не хранятся важные данные, которые могут спасти мир – или его уничтожить. Словно он не обладает разрушительной способностью, которая однажды разрушит привычный уклад местных жителей. Никто не знает, насколько Ацуши опасен. Заряженный пистолет с взведённым курком. Нет. Активированная боеголовка, готовая взорваться в любую секунду. Одно его существование ставит под угрозу жизни тысяч человек. Дело только в том, что Ацуши забыл, как взрываться. Потому что устал. Потому что он наконец предоставлен сам себе, а значит – никому не нужен. Его вели приказы, указания, чужие люди, он никогда не шёл наугад, а теперь – он потерян. И совершенно не знает, куда идти. Анго давит пальцами на веки, даже не сняв очки, и усмехается: между ними не осталось ничего общего, а он всё равно, идиот, приезжает сюда, чтобы просто увидеться с ним. Чтобы просто услышать голос, не искажённый телефонной связью. Чтобы просто… – Будешь? Анго дёргает рукой, едва не скинув очки с носа, но вовремя берёт себя в руки. Запах горячего ромашкового чая, который протягивает ему Ацуши, щекочет обоняние; пар греет щёки. – Да. Спасибо. – Анго забирает стаканчик аккуратно, накрывает ладонями ровно по обёртке, чтобы не обжечься, но обжигается – о чужие пальцы. Ацуши почему-то продолжает улыбаться – уже не так открыто, мельком, но всё так же тепло. Хотя очки запотевают слишком быстро, чтобы Анго успел пропустить через себя, впитать окончательно эти мгновения… дружеской близости. По крайней мере, хотелось бы надеяться, что между ними осталось хотя бы это.