Фантомы

      Меня окружают серые стены и низкий потолок, такой же серый, как и всё вокруг. Изначально он был белым, но спустя много лет изменил свой цвет.       Я не хочу открывать глаза и вновь возвращаться в эту клетку. Кто-то, сидящий рядом, тычет меня пальцем в бок, вынуждая проснуться. И я просыпаюсь. Другого выхода нет, потому что иначе никто в покое не оставит.       Я здесь почти ни с кем не разговариваю. Говорить с остальными узниками мне не о чем, так что обычно либо смотрю в окно, либо сплю. И мир, который я вижу в своих снах, во много раз лучше того, что я каждый день созерцаю за стеклом.       Спать мне вряд ли дадут в ближайшее время, поэтому я приподнимаюсь на кровати и, завернувшись в тонкое одеяло, жмусь лбом к оконному стеклу.       Моросит дождь. Громкие капли бьют в окно с такой силой, словно хотят пробить его насквозь и проникнуть в эту коробку. Из-за мороси ничего не видно, но так, наверно, даже лучше. Я не знаю, что страшнее: эта темница или мир снаружи.       Тот самый настойчивый пленник продолжает пихаться, заставляя меня смотреть то в одну, то в другую сторону и принимаясь орать всякий раз, когда я не слушаюсь. От этих криков болит голова. Я невольно морщусь, и моя реакция тут же выводит его из себя. Он кидается вперёд, своими клешнями сдавливает мою шею. Воздуха не хватает. Перед глазами мелькают разноцветные огни, потом я и вовсе едва ли что-то вижу. Из последних сил открываю рот и вдруг осознаю, что снова могу дышать. Несколько раз моргаю. Обнаруживаю над собой расплывчатый потолок клетки. И склонившиеся надо мной лица, принадлежащие людям в белых халатах.       — Тише-тише, не нужно волноваться, — раздаётся спокойный голос.       Он бы сошёл за ласковый, если бы не казался мне таким механическим и равнодушным. На плечо ложится рука в скользкой перчатке. Я едва заметно киваю головой, показывая белохалатчикам, как я их называю, что со мной всё в порядке. Они тихо переговариваются между собой, думая, что я их не слышу. Я хотел бы не слышать их.       Поудобнее устроившись на койке, отмечаю, что беспокойный узник пропал. Видимо, работа белохалатчиков. Как только в клетке кто-то начинает буянить, они сразу же уволакивают зачинщика беспорядков прочь, и тот возвращается лишь через несколько часов. Его приводят совершенно безмятежным, и «буйный» буквально сразу же, едва коснувшись головой подушки, засыпает.       Поворачиваюсь к окну. Дождь до сих пор идёт. За помутневшим стеклом я улавливаю какое-то движение. Вижу силуэт тёмной костлявой руки, тянущейся к окну. Демон длинным ногтем стучит по поверхности стекла, словно проверяя его на прочность. Я сразу же кутаюсь одеяло, как в кокон, замираю. Все инстинкты твердят мне затаиться, спрятаться и надеяться, что я никогда не услышу голоса демона.       Другой узник, глядя на меня, качает головой. Он неправильно трактует мои действия, но в его голосе слышится искреннее сочувствие. Он, как и я, постепенно угасает. Отличие лишь в том, что он провёл в клетке куда больше времени, и потому уже почти превратился в ходячую бездушную оболочку. Среди заключённых ходил слух, что его скоро выпустят. Из всех них он был самым покорным и мирным. Белохалатчики говорили, что он идёт на поправку. Я видел, что он медленно умирает.       — Бедняга, — шепчет пленник, — отдыхай.       И я закрываю глаза.       Больше нет серого потолка клетки. Рядом не снуют заключённые и не мельтешат вездесущие палачи-белохалатчики. Я в маленькой, но очень уютной светлой комнате. Книги тут разместились не только на полках, но и на столе, на стульях, на подоконнике, на полу. Тёплый солнечный свет лезет в глаза, вынуждая меня подняться и слегка зашторить окно.       Я люблю это место так же сильно, как ненавижу клетку и тот город, что находится за её пределами. Здесь моя душа нашла приют; только здесь она чувствует себя в полной безопасности и только здесь может расслабиться и отдохнуть.       Я высовываюсь из комнаты и буквально сразу же меня едва не сбивает с ног Сет.       — Янис, засранец, а ну иди сюда! — орёт он и несётся в гостиную.       Я, практически сливаясь со стеной, осторожно крадусь по коридору прямо за ними.       — Не ори на ребёнка, — холодно обрывает его Элиас, — что там у вас случилось?       Сет уже успел вцепиться в ухо этого «ребёнка» и слегка встряхнуть, на что несчастный сразу же отреагировал громким воплем, от которого у всех присутствующих, включая меня, заложило уши.       — Этот гадёныш мне холст испортил. Чистый, между прочим, я ведь только вчера припёр!       Теперь уже вопит Сет, потому что Янис умудрился укусить его и спрятаться за спиной Хмура.       Во время этой семейной разборки я, не привлекая к себе лишнего внимания, спускаюсь вниз, прохожу в гостиную, устраиваюсь на своём привычном месте перед камином и продолжаю наблюдать за этими двоими. Одновременно обнаруживаю, что у нас закончились поленья. Нужно будет попросить кого-нибудь сбегать за ними в Поселение: местные жители никогда не отказывают нам в наших просьбах.       — Я что, мало бумаги тебе даю?! — продолжает возмущаться Сет, их перепалку слышно даже отсюда.       — Да я не хочу на бумаге, я на холсте хочу, как ты! Все настоящие художники на холстах рисуют, а я чем хуже?!       Раздаются шаги. Вся троица быстро спускается, не прерывая разговора. А я продолжаю слушать, таращась в пустой камин.       — Ян, сначала надо было разрешения спросить, — замечает Эл, а затем обращается к взбешённому Пауку, — а ты истерить прекращай. Завёлся из-за какой-то ерунды.       — То есть, для тебя это ерунда, — с обманчивым равнодушием в голосе произносит Паук, — отлично. Прекрасно. Действительно, почему бы и нет? Почему бы не испортить то, что я честным трудом заработал? Своим потом и кровью!       — Холст же загрунтовать можно, — раздаётся голос из-за моей спины, — не понимаю, чего ты так из-за этого загоняешься.       Я резко оборачиваюсь и вижу, что на диване сидит Фрейя в руках с книгой. Пепельные волосы взлохмачены, на лице — привычное недовольное выражение. Странно, что я не заметил её. Когда только успел стать таким рассеянным?.. Клетка явно плохо на меня влияет.       Сет ей не отвечает, лишь раздражённо взмахивает рукой, мол, как же его все достали. Хмыкаю. Меня будто бы не замечают, но мне и так хорошо. Уютно. Спокойно.       — Потом и кровью, пф-ф, — фыркает Элиас, как только Паук исчезает из поля зрения.       Он ерошит чёрные волосы Яниса.       — Ты когда нашкодить-то умудрился? — спрашивает Хмур.       — Пока он дрых, — с гордостью объявляет Янис.       Чуть позже в гостиную заходят Руфь и Эсмеральда. Появляется заспанный Червь. Закончив со всеми утренними делами, мы выбираемся в столовую. Там уже вовсю звенят посудой, шумят, переговариваются друг с другом.       От общей оравы отделяется Сет и садится за наш стол. Выглядит он каким-то непривычно сосредоточенным, но очень скоро возвращается в прежнее состояние. Всё такой же нахальный и беспечный, не обращающий внимания на границы чужого пространства. Меня всегда забавляют эти перемены в его настроении, поскольку я помню Паука совсем другим. И временами «прошлый он» даёт о себе знать, вот только Сет умело прячет его за своей излюбленной маской.       — Эсми, ты идёшь сегодня в Поселение? — любопытствует Руфь, и в её глазах пляшут искорки.       Кажется, вчерашняя прогулка пошла ей на пользу, и теперь Чёрная уже не выглядит такой напуганной и зажатой. Это радует.       Эсмеральда хитро сощуривается.       — А что, хочешь со мной? — с улыбкой спрашивает она.       — Хочу, — Руфь тоже улыбается, правда, несколько смущённо, и тут же мечтательно восклицает, — в том кафе безумно вкусные пирожные! Вот бы научиться делать такие же…       — Разве в Поселении нет пекарни? — подаю голос, — ты могла бы помогать там. Как раз и научишься чему-нибудь.       — Слушай, а это идея, — Эсмеральда согласно кивает головой, — Червь, ты с нами идёшь?       Червь в ответ только кривится. Кажется, это означает «нет».       — Туда что, обязательно ходить? — мрачно спрашивает он.       — Вовсе нет, — отвечает Сет, допивая кофе, — Шун, например, не ходит. Он вообще ничего не делает, только целыми днями в своей комнате торчит и всё. А когда в Поселении проводят ярмарку, он посылает туда Юэ и составляет для неё гигантский список всего, чего ему хочется.       — Ярмарка? — Руфь и Червь произносят это почти одновременно и сразу же переглядываются.       Чёрная отчего-то моментально отводит взгляд.       — Скорее выставка всякого хлама, — Фрейя неожиданно для всех решает внести свою лепту в общий разговор, — на ней поселенцы книги старые отдают, одежду там, игрушки и прочее барахло. Просто так. Но пускают туда только помощников, работавших в этом месяце.       — Вот такой вот стимул, — Эсмеральда заканчивает речь Фрейи, которая тут же теряет интерес ко всем нам, — никто, конечно, не настаивает, можешь бездельничать сколько душе угодно, но хотя бы один раз на ярмарке нужно побывать. А для этого придётся поработать.       Червь сосредоточенно морщит лоб, явно обдумывая нечто чрезвычайно важное, и, закончив со своими размышлениями, молча кивает. Видимо, слова насчёт ярмарки заставили его слегка изменить своё мнение о Поселении.       — Тиль, ты поел? — Эсмеральда обращается уже ко мне.       Я раскрываю рот и вдруг осознаю, что не могу ответить. Всё вокруг становится вязким, тяжёлым, ненастоящим. Воздух кажется неестественно густым. Я моргаю один раз, второй, и сквозь очертания знакомой светлой столовой медленно проступают тошнотворно белые стены.       Ненавистная клетка вновь затягивает меня обратно.       Обычно мне удавалось продержаться вдали от неё куда больше, но сегодня, похоже, что-то пошло не так.       Дождь давно прекратился, и его шум больше не мешает мне расслышать, что происходит снаружи. Из-за окна доносится какая-то музыка. Чёткая, звонкая, самоуверенно-весёлая и почему-то нагоняющая жуть. Марш. Я переворачиваюсь на другой бок, ползу к окну. Почти прижимаюсь носом к стеклу. Вижу, что там, внизу, по улице идут строем люди в военной форме. Около серых стен высоток стоят женщины с детьми и старики. Развеваются до безобразия яркие флаги. Ветер с такой силой их треплет, будто бы собирается сорвать.       Я на секунду оборачиваюсь и отмечаю, что не только меня заинтересовало происходящее снаружи. Остальные заключённые подползают к стеклу, упираются в него сухими ладонями и чуть приоткрывают рты. В их глазах зажигается искра восторга, и в этот момент они удивительным образом похожи на детей в цирке: те примерно с таким же видом наблюдают за происходящим на арене.       Моя тревога усиливается, когда я вижу демона, ползущего прямо по стеклу. Взгляд его красных глаз проникает под кожу и быстро обследует всё тело. Ищет, чем бы ему поживиться. Снова тычет пальцем в стекло.       В этот момент я, справившись с оцепенением, падаю на кровать, вжимаюсь в неё и закрываю ладонями уши. Кажется, кричу. И плачу. Не знаю, на самом ли это деле, никак не получается вспомнить, когда последний раз плакал, но, вроде бы, глаза действительно повлажнели. Я больше не могу бороться со страхом. Я хочу уйти отсюда.       Я хочу вернуться.       Узники отвлекаются от созерцания марша и начинают беспокойно расхаживать по клетке. Появляется первый белохалатчик. За ним ещё несколько. Белым конвоем они окружают кровать, кладут меня на носилки. Я сворачиваюсь калачиком, изо всех сил зажмуриваю глаза. Когда открываю их, то выясняется, что обстановка изменилась. Меня притаскивают в другую комнату, которая отличается от предыдущей лишь более сильным запахом лекарств. Это территория белохалатчиков.       Они склоняются надо мной, словно стервятники, обсуждающие, с какого края лучше начать раздирать добычу. Ко мне подходит один из них, прикасается чем-то холодным к руке, и двумя секундами позже колет меня в то же самое место. Правда, моих слёз эта процедура не останавливает. Я продолжаю плакать, как маленький ребёнок, и даже не замечаю, как тяжелеет тело, как перед глазами всё расплывается, как дыхание становится медленнее. Спустя еще одну томительную минуту я закрываю опухшие веки и погружаюсь в тревожную пустоту.       Я просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво трясёт меня за плечо. Немного грубоватая, но тёплая и мягкая рука совсем не похожа на скрюченные конечности кого-либо из обитателей клетки. Это меня настолько удивляет, что я сразу же открываю глаза и вижу перед собой узкое, будто бы грубо высеченное из мрамора лицо. Это Элиас.       Увидев, что я проснулся, Эл оставляет меня в покое.       — Фу-у-ух, — тяжело выдыхает он и откидывается на спинку стула, — ну ты и напугал нас.       — Что со мной произошло?       Мне трудно говорить — горло словно перетянуло невидимой удавкой.       Последнее, что я помню до своего возвращения в клетку, это то, что я сидел с остальными за столом. Эсмеральда пыталась задать мне какой-то вопрос, а уже потом меня утянуло туда.       — Ты упал в обморок.       Медленно киваю. На самом деле, это я и ожидал услышать.       — Я отправил всех остальных в Поселение, чтобы под ногами не путались, так что сейчас тут никого нет, — продолжает говорить Элиас.       Снова киваю ему в ответ. Невольно вспоминаю, как полгода назад Хмур привёл в Гнездо Яниса, и как мы сидели с ним, спасая от ночных кошмаров. Янис не мог нормально спать. Каждую ночь он подскакивал с постели с громкими криками, а потом, дрожа от страха, жался к Элиасу и цеплялся за него. Не знаю, на что рассчитывал Хмур, прося меня о помощи. В такие моменты я особенно остро чувствовал, насколько же я бесполезен. Всё, что я мог — это рассказывать сказки, отвлекая Яниса от кошмаров. Со временем ему немного полегчало, и в моём ночном присутствии отпала необходимость.       Но я не перестал с ними общаться. Напротив — мы с Элиасом крепко сдружились, хотя я вообще не ожидал, что он в принципе захочет со мной когда-нибудь разговаривать.       — Может, объяснишь, что с тобой произошло? — зелёные глаза пытливо разглядывают меня, словно пытаясь предугадать, совру я сейчас или нет.       Я не привык врать. Просто не умею этого делать. Поэтому отвечаю Элиасу предельно честно.       — Если бы знал, объяснил бы.       Но я говорю не про этот случай, а вообще. Я помню, что появился здесь в конце зимы. Днём небо искрилось яркой голубизной, к вечеру на нём можно было рассмотреть все оттенки розового, фиолетового, золотого. Эта зима словно сошла с картины талантливого художника.       Несколько дней я находился под впечатлением от увиденного и не особо обращал внимание на переполох, творившийся вокруг меня. Лишь позже понял: во мне здешние жители заподозрили что-то неладное. Потом выяснилось, мол, я и попал сюда не тем «способом», как все остальные. Они обычно лежали где-нибудь в лесу без сознания и не помнили, что с ними произошло и как они здесь очутились.       Я же добрался до Гнезда самостоятельно и, более того, знал, где находился до этого.       Элиас выглядит не особо удовлетворенным моим ответом, но он понимает, что большего он от меня не добьется и потому прекращает допрос.       — Там довольно душно было. Может быть, из-за этого… — бормочет он.       Элиас хмурится: не очень-то правдободное объяснение, да только иного мы с ним всё равно не найдём. Он исчезает на пару минут, а затем снова появляется в комнате с двумя чашками в руках. Едва слышно благодарю Хмура, делаю первый глоток.       Здесь долгое время царит молчание, которое мало-помалу меня успокаивает. Надеюсь, Та сторона не скоро даст о себе знать.       Ближе к вечеру из Поселения возвращаются помощники. Яниса приводит Огюст, который весь сегодняшний день провёл с малышнёй и выглядел как-то по-особенному замученным. И все остальные — Эсмеральда, Сет, Кир и многие другие — первым делом спрашивают у Элиаса о моём самочувствии. И он, и я этому немного удивлены. Я далеко не самый общительный человек; людей, которых я называю своими друзьями, можно пересчитать по пальцам правой руки. И такая забота... ощущается как-то странно. Будто это нечто удивительное, хотя мы все живём в одном доме, в одном Гнезде — для нас должно быть естественно заботиться друг о друге.       Меня навещает Эсмеральда вместе с Руфью, которая выглядит необычайно счастливой и в то же время обеспокоенной. Беспокойство определённо связано с моим «обмороком». Счастье… не знаю, с чем оно связано. Самому интересно.       — Спасибо, что рассказал про пекарню, — смущённо улыбается она и смахивает со лба прядь тёмных волос.       Замечаю у неё в руках какой-то сверток.       — Не за что, — говорю, — как тебе там?       — Пекарь сказал, что у меня очень хорошо получается, — глаза Руфи тут же начинают блестеть, да и она сама будто бы в миг расцветает.       Сразу видно: работать там ей понравилось.       — Мне даже кое-что с собой взять разрешили, — тут она протягивает мне свой сверток, — вот. Это тебе.       Внутри оказывается круглое печенье. От запаха корицы моментально пробуждается аппетит, и я с молчаливой благодарностью во взгляде принимаюсь за угощение. Вкусно. Я сообщаю об этом Чёрной, и мне кажется, что от моих слов она будто бы начинает светиться изнутри.       — Червь ведь с тобой был? — спрашивает Эсмеральда, которая тоже принесла для меня гостинец — пирожное с вишней.       — Да, — Руфь быстро кивает головой, — сказал, что работать в пекарне раз в сто лучше, чем быть официантом.       Эсмеральда смеётся       — Всё ясно с вами. Бросаете меня, да?       — Нет, что ты! — испуганно вздрагивает Руфь, — если нужна будет помощь, ты только скажи…       — Да всё нормально, — Эсмеральда отмахивается, мол, не обращай внимания, — сегодня со мной Кир был, не переживай.       Затем в комнате появляется Сет и подсовывает мне какие-то таблетки. Говорит, что это он у своего мастера выпросил. Лекарства мне вряд ли понадобятся, однако я не успеваю ему ничего сказать, потому что Паука уже и след простыл. Судя по грохоту в гостиной — он ставит мольберт и выбирает предметы для натюрморта. Когда шум стихает, мы все плавно туда перемещаемся.       Любопытная картина: Сет устроился за мольбертом не один, а вместе с Янисом, и что-то негромко ему объясняет, легко водя карандашом по бумаге. А мальчишка его слушает, причём очень внимательно.       Вся эта тёплая атмосфера наоборот разжигает в моей душе невыносимую тоску. Я опять вспоминаю, что совсем скоро мне предстоит проснуться в клетке, и уже от одной этой мысли хочется взвыть. Но я молчу, и все вокруг тоже молчат, слушая тихий голос Сета, рассказывающего Янису о том, как правильно рисовать старый коричневый кувшин и висящую рядом атласную синюю драпировку.       Краем глаза я вижу, как Огюст, походив туда-сюда и пристально поглядев по сторонам, будто бы проверяя, не следит ли кто за ним, быстро прошмыгивает в коридор и бесшумно закрывает за собой дверь. Я снова принимаюсь пялиться в окно и замечаю, как он торопливо направляется в сторону леса.       Интересно, что он задумал?..